Борис с Ольгой высадили нас в старом квартале. В тот день было необычно жарко и влажно, поэтому мать предложила купить мороженого. Такого ванильного мороженого, как в Харбине, больше не делали нигде. В нашем любимом кафе было полно людей и царило такое необычное оживление, какого мы не видели уже несколько лет. Все обсуждали распространившиеся по городу слухи, что японцы собираются сдаваться. Мы с матерью сели у окна. За соседним столиком женщина рассказывала пожилому мужчине, что слышала, будто вчера ночью бомбили американцы, а в районе, в котором она живет, был убит японский комендант. Ее собеседник кивнул головой и, поглаживая рукой седую бороду, серьезно сказал:
— Китайцы никогда бы не решились на такое, если бы не чувствовали, что начинают одерживать верх.
Посидев в кафе и доев мороженое, мы с матерью решили прогуляться по кварталу, посмотреть, какие здесь появились новые магазины, а какие закрылись. Лоточница с фарфоровыми куклами попыталась соблазнить меня своим товаром, но мать с улыбкой произнесла:
— Не переживай, дома тебя кое-что ждет.
Я заметила красно-белый столбик парикмахера[1], на котором висела табличка на китайском и русском языках.
— Мама, смотри! Наверное, в эту парикмахерскую пошел Борис, — сказала я и бросилась к окну, чтобы заглянуть внутрь. В кресле действительно сидел Борис с намыленным подбородком. Рядом ожидали своей очереди еще несколько посетителей; они курили и смеялись — в общем, вели себя как люди, у которых есть свободное время, но нечем заняться. Борис заметил меня в зеркале, повернулся и помахал рукой. Совершенно лысый парикмахер в вышитом жакете тоже поднял глаза. У него были тонкие усики и козлиная бородка, на носу сидели очки в толстой оправе, которые так любят носить китайцы. Однако, увидев меня, парикмахер тут же повернулся к окну спиной.
— Пойдем, Аня, — засмеялась мать и потянула меня за руку. — У Бориса получится плохая прическа, если ты будешь отвлекать парикмахера. Не дай бог он отхватит ему ухо, и тогда Ольга рассердится на тебя.
Я послушно последовала за матерью, но, когда мы дошли до угла, снова повернулась к парикмахерской. За стеклом хорошо было видно парикмахера, и тут я поняла, что мне знакомо его лицо: эти круглые и выпученные глаза я уже где-то видела.
Когда мы вернулись домой, мать усадила меня за туалетный столик, торжественно расплела мои детские косы, расчесала волосы на прямой пробор и завязала их в узел на затылке — так же, как у нее самой. Потом она нанесла капельки духов мне за уши и кивнула на бархатную коробочку, которая стояла на комоде с зеркалом. Когда она раскрыла ее, внутри я увидела золотое ожерелье с нефритами, которое отец подарил ей на свадьбу. Она взяла его в руки, поцеловала и надела на меня, застегнув на шее.
— Мама! — удивленно воскликнула я, потому что знала, как дорого ей было это ожерелье.
Она поджала губы.
— Я хочу передать его тебе, Аня, потому что сегодня ты стала молодой женщиной. Отец был бы рад, если бы в такой день ты надела это ожерелье.
Дрожащими пальцами я прикоснулась к украшению. Несмотря на то что я очень скучала по отцу и по разговорам с ним, мне всегда казалось, что он находится где-то рядом. Нефриты у меня на груди казались не холодными, а теплыми.
— Мама, он не покинул нас! — воскликнула я. — Я это знаю.
Она кивнула и горько вздохнула.
— У меня еще кое-что есть для тебя, Аня, — сказала мать и, выдвинув один из ящиков у моих колен, достала какой-то предмет, завернутый в ткань. — Это будет напоминать тебе, что для меня ты всегда останешься маленькой девочкой.
Я приняла из ее рук пакет и развязала узел, испытывая нетерпеливое желание поскорее узнать, что же находится внутри. Там оказалась матрешка с улыбающимся лицом, напоминающим лицо моей покойной бабушки. Я догадалась, что мать сама разрисовала матрешку. Я повернулась к ней, и она, засмеявшись, велела мне посмотреть, что находится в самой игрушке. Я открутила верхнюю половинку и увидела фигурку поменьше, с черными волосами и янтарными глазами. Я поняла смысл шутки матери и улыбнулась, ожидая, что следующая матрешка будет со светло-рыжими волосами и голубыми глазами, однако оказалось, что веселое лицо игрушки вдобавок было усеяно веснушками, так что я не сдержалась и захихикала. Внутри этой матрешки я нашла еще одну, совсем маленькую. Я с недоумением посмотрела на мать.
— Это твоя дочка и моя внучка, — пояснила она. — А внутри у нее ее дочка.
Я собрала всех матрешек по отдельности и выстроила их в ряд на туалетном столике. Рассматривая это игрушечное воплощение женской линии нашего рода, я вдруг почувствовала, что ужасно хочу одного: чтобы мы с матерью всегда оставались такими же, как в эту минуту.
