Белая гвардия полностью

С этой саблей обстояло чуточку иначе. Виноват оказался тот мальчишка, что обитает в глубине души каждого мужика до последних дней. Он вовсе не собирался становиться коллекционером таких вот игрушек — но захотелось вдруг, чтобы именно эта сабля висела дома на стене, мимолетный каприз, никому не причинявший неудобств. Совсем даже безобидный — и удобный случай промотать дурные деньги, то есть неожиданное жалованье. Две трети как раз и ухнет. А смотреться на стареньком ковре будет красиво. Хоть чуточку соблюсти фамильные традиции — прежние Мазуры, господа офицеры российского императорского флота, из дальних плаваний привезли немало экзотических памяток, от малайских кинжалов и японской бронзы до негритянских копий и индийских безделушек, но все это куда-то сгинуло частью в революцию, частью в блокаду. Решено, возрождаем традиции — скромненько, без гусарского размаха…

Интересная была железка. Историческая. Сабля французского морского офицера времен Консульства, состоявшая на вооружении всего-то пять с небольшим лет, с семисот девяносто четвертого по девяносто девятый. К ней прилагался еще и кинжал того же времени, гораздо более простецкого облика, но все равно, вместе они смотрелись неплохо. Под настроение можно будет соврать очередной случайной подруге, что саблю с кинжалом его героический прапрадедушка забрал у наполеоновского адмирала, чей фрегат после долгого боя поджег и заставил спустить флаг. Мало найдется в Питере девушек, даже весьма интеллигентных, знавших бы, что на море русские с Бонапартием, так уж сложилось, никогда не воевали. Любил же Пеший-Леший, получив от Лымаря одну из раковин, вкручивать девицам, что в ней некогда обитал страшный моллюск-людоед, который обычно, затаившись, поджидал неосторожного ныряльщика-жемчуголова, молниеносно выбрасывал несколько щупалец с жалами, впрыскивал смертельный яд и закатывал долгий пир, пока от бедолаги не оставался один скелет. Девицы, как правило, велись, повизгивали и не хотели даже пальчиком раковину потрогать, несмотря на отсутствие в ней жильца…

— Прикажете упаковать? — поинтересовалась Валери. — Я вижу, вы твердо решили…

— Да, будьте так любезны, — сказал Мазур, извлекая бумажник, благодеяниями Папы выглядевший вполне солидно.

— Господин полковник?

Обернувшись без ненужной поспешности, Мазур вежливо поклонился:

— Мое почтение, Татьяна Илларионовна.

Здесь это приветствие вовсе не выглядело шутливо — Танин безукоризненный русский был стопроцентно прошлым, не имелось в ее лексиконе ни единого словечка старше года девятнадцатого. Дедушка, капитан-лейтенант, когда-то ушедший с врангелевским флотом в Бизерту, особо следил в свое время, чтобы учившие его сына русскому, боже упаси, не употребили ни единого нового слова, что бы оно ни означало. А позже столь же рьяно присматривал, чтобы в руках у наследника не оказалось ни единой книги, изданной позже февраля семнадцатого. Очень упертый, насколько можно судить, был человек, из тех, что навсегда не простили…

Она взглянула на кинжал в руках Мазура, на раскрытый бумажник, чуть улыбнулась:

— Я вижу, и вы наконец поддались искушению?

— Увы, Татьяна Илларионовна, увы… — сказал Мазур. — Лицезрел я ваши сокровища, лицезрел, и вот…

— А вы никогда не слышали, что это может обернуться сущей манией, наваждением?

— Слышал что-то такое, — сказал Мазур беззаботно. — Но полагаю, что с флотским офицером такого случиться не может. Если флотских офицеров порой и обуревают наваждения, то совершенно иной природы… Имеющие отношение скорее уж к живой жизни в наиболее прелестных ее проявлениях, нежели к пыльным раритетам…

Он мысленно похвалил себя за то, что произнес этакую тираду без малейшей запинки, в лучших традициях тех самых господ офицеров российского императорского флота. И главное — все в рамках светских приличий, благопристойный легкий флирт, который должна понимать любая благородная девица.

Вот только Таня, как обычно, притворилась, будто ничегошеньки не поняла, смотрела на него с детской прямо-таки наивностью. Не в первый раз. Была с ним доброжелательна, но от любых комплиментов, не говоря уж о попытках столь же благопристойного ухаживания, словно отгораживалась непроницаемой стеной. И теперь уже было совершенно ясно, что ни малейших шансов у Мазура нет.