Перекинула ногу через Рэна, но не села на него, а наклонилась вперёд и припала к его губам. Рэн обхватил ладонями её талию, потянул вниз, сделал движение бёдрами вверх и слился с женой.
Немного погодя Миула доложила о приходе матери Болхи и двух монахов-клириков. Королева и монахиня уединились в опочивальне. В гостиной тихо потрескивали дрова и плакали окна. Клирики неподвижно стояли возле стола, не отводя глаз от открытого талмуда. Лейза сидела возле камина и наблюдала за Рэном, а он ходил из угла в угол, потирая подбородок.
Наконец Болха переступила порог, закрыла дверь и, сложив перед собой руки, спрятала ладони в рукава чёрно-белого одеяния:
— Четыре месяца. Более точно сказать не могу. К королеве каждый месяц приходили регулы… Как и прошлый раз. Плод крупный. О прилежании говорить рано.
Клирики произвели записи, обмакнули большие пальцы в чернила и отпечатками заверили написанное.
— Плод крупный, — повторила Болха.
— Я распишу строжайшую диету, — отозвался старший по возрасту монах.
Рэн подскочил к нему:
— Вы видели мою супругу?
Клирик упёрся задницей в край стола:
— Видел, ваше величество.
— В ней нет ни унции лишнего веса. Я не разбираюсь в родах, но догадываюсь, что женщине необходимы силы, чтобы произвести на свет ребёнка. А вы что предлагаете? Заморить королеву голодом? Она совсем ослабнет. Вы понимаете это или нет?
— Понимаю, — ответил клирик твёрдым тоном. — Но если ребёнок застрянет в родовых путях, кто будет виноват? Я не хочу оказаться привязанным к столбу на Торговой площади.
Рэн шагнул назад и обернулся к монахине:
— Ну а вы что скажете, мать Болха?
— Мы можем поговорить с глазу на глаз, ваше величество?
— Что ты себе позволяешь? — пришёл в негодование клирик. — Каждое твоё слово о состоянии королевы должно быть отражено в записях!
Рэн осёк его жестом:
— Оставьте нас!
Клирики нехотя покинули гостиную.
— Все! — произнёс Рэн.
Недовольно вздохнув, Лейза удалилась.
Мать Болха проверила, плотно ли закрыта дверь в опочивальню, и повернулась к Рэну посеревшим лицом:
— По слабому шевелению ребёнка я сделала вывод, что плоду четыре месяца. Значит, королева понесла, как только вернулась из мэритского замка.
— Так, — нахмурился Рэн, предчувствуя не очень приятное продолжение.
— Но по размеру плода я могу сделать вывод, что королева понесла шесть месяцев назад. До своей поездки в мэритский замок либо…
Рэн ладонью обхватил горло монахини:
— Никаких либо!
Она вцепилась ему в руку. Её глаза вылезли из глазниц, дряблая кожа на лице вздулась и налилась кровью, из раззявленного рта вырвался хрип.
Рэн выпустил Болху и заложил руки за спину:
— Никаких либо.
— Я верю, — просипела она и закашлялась. Восстановив дыхание, вытерла слёзы. — Я верю вашей королеве. Она светлая, чистая, добрая. Но я должна была вас предупредить. Зная её предрасположенность к преждевременным родам… Если ребёнок родится раньше срока, снова поползут грязные слухи, что она понесла от кого-то в мэритском замке. Чтобы этого не случилось, я возьму вину на себя. Скажу, что ошиблась, неправильно определила срок. А вы убедите королеву солгать.
Оттолкнув мать Болху в сторону, Рэн вошёл в опочивальню.
Янара стояла возле окна и, кутаясь в пушистый платок, наблюдала за полётом снежинок.
Рэн обнял её сзади за плечи:
— Красиво!
— Красиво, — тихим эхом ответила она.
— Скоро мы будем смотреть в окно втроём. Не могу дождаться.
— Я тоже.
Рэн развернул Янару к себе лицом:
— О чём тебя спрашивала мать Болха?
— Была ли у нас с тобой половая связь до моей поездки в мэритский замок.
— Что ты ответила?
— Правду.
— Больше никому об этом не говори. Хорошо? — Рэн присел и заглянул Янаре в глаза. — Об этом никто не должен знать.
— Почему?
— Потому что это никого не касается.
Янара виновато улыбнулась:
— Болха знает, что у нас ничего не было.
— Она никому не скажет. — Рэн поцеловал жену в лоб. — Я счастлив!
Хотел добавить что-то, но провёл пальцами по её щеке и вышел из опочивальни.
Янара вновь уставилась в окно. Она безумно соскучилась по сыну и собиралась его проведать. Ждала, когда прекратятся дожди и подмёрзнет дорога. Но в животе заворочался ребёнок. Она думала целую неделю: утаить от Рэна и отправиться в путь или признаться. Чашки весов склонялись то в одну сторону, то в другую. И когда желание уехать вроде бы перевесило, пришло понимание: обман раскроется и Рэн больше не позволит ей видеться с сыном.
В дверь постучали.
— Ваше величество, можно войти? — прозвучал голос Лейзы.
— Я уже разделась. Хочу принять ванну.
— Если вы не возражаете, я приду позже.
— Я буду ждать, — крикнула Янара и, усевшись перед зеркалом, достала из шкатулки письмо.
«Милая мамочка! У меня всё хорошо. Я хорошо сплю и хорошо кушаю. Я люблю тебя. А ещё я люблю смотреть на огонь и на красные листья. У меня отросли волосики. Беленькие, как у тебя. Меня все слушаются и никто не обижает. Написала Таян под диктовку герцога Мэрита».
Янара уткнулась лицом в лист бумаги и разрыдалась.
