Она заняла столик напротив буфетной стойки. Потом к ней подсел какой-то курсант из военного училища. Принес бутылку кагора, бутерброды с колбасой и пирожные. Танцевать с ним было трудно – высокий слишком, приходилось виснуть и прижиматься. Что-то он говорил, она не слушала. Пили, потом он еще бутылку принес. А за соседним столиком сидела Лена из их отдела. Она не сразу ее узнала: вместо закрученной на затылке косы у Лены теперь были длинные, до бедер, шикарные волосы, желтые, словно свежий мед. Крылом волос завешено было ее лицо, и, только когда Лена откинула их, чтобы сунуть в рот сигарету, она ее узнала. Ленина компания – три девушки и парень – то ритмично дергались под стоны джаза (и волосы Лены, прочно склеенные лаком, бились об ее тело, как желтый плащ в порывах ветра), то хохотали за своим столиком, расплывчатые и неуловимые в сигаретном дыму, словно четыре нимфы и сатир. А потом из-за буфетной стойки вышла Альбина в широких красных брюках и блузке с цыганскими рукавами.
– А ну-ка, красавчики, цыганочку! – сипло воскликнула Альбина, взмахивая рукавами, и парни с электрогитарами стали наяривать цыганочку.
Альбина, а вслед за ней и все остальные принялись изображать что-то вроде цыганочки, только на западный манер: не то шейк с дрожью, с этаким размахом, разгулом, не то что-нибудь еще…
В ее ушах застревал, вяз, словно в зыбком песке, голос курсанта, она уже забыла его имя. Ладони курсанта, большие и теплые, сжимали ее спину чуть пониже лопаток, ритмично шевелились на ее спине – ей вдруг стало приятно и хорошо с ним. Он что-то говорил, от этого запах сигарет и вина ударял ей в лицо. Особый мужской запах.
Сначала она поняла только этот запах. Потом – слова.
– Вчера штангу держу, говорю Витьке: «Накинь пару колесиков», а майор как заорет: «Отставить»… Выпустил, штанга грохнулась, чуть не по ногам…
Наверно, она слишком много выпила. Перед глазами качалось лицо Альбины и тягучая, непрерывная полоса пролитого из бочки, наверно, – меда. Нет, не меда, чьих-то волос…
Машинально она чистит копченую рыбу. На ее рюмке – жирные кружочки, отпечатки пальцев. Она и курсант теперь за столиком Лены. Роща, четыре нимфы и сатир. Сатир:
– Можно расстегнуть у тебя две пуговки, Лена?
Нимфа:
– Расстегивай все.
Сатир:
– Какая красивая комбинация.
Нимфа:
– Немецкая, двадцать пять рэ.
Сатир (другой нимфе):
– Танюша, у тебя чулки короткие.
Другая нимфа:
– Увидишь длинные, купи, двадцать седьмой размерчик…
Третья нимфа – сатиру:
– Ах, Саша, кто же так делает, у тебя же ладонь как деревянная, ни одна жилочка не дрогнет. Вон, погляди, как Петя на тебя смотрит, ему бы на твое место…
Распаренное, сонное, с тяжелыми веками, лицо курсанта. Его голос:
– А Витька зад выставил, в штангу вцепился, пыхтит…
Наверно, она слишком много выпила в тот вечер. Ее тошнило и на следующий день.
И она поняла, на что копила деньги. Чтобы вот так взять да уехать… Она бросила работу месяц назад. Плюнула на все и подала заявление об уходе. Как удивленно тогда воззрился на нее весь отдел. А в кадрах, наверно, до сих пор считают, что она с кем-нибудь не поладила и что ее выжили.
Тысячу раз – именно так – представляла себе она эту поездку. Пыльное окно вагона, а за ним однообразное мельканье станций и полустанков, столбов, деревьев, бревенчатых домов и огородов, сел и городов. Названья остановок слышатся временами. Но нет среди них одной – той, что с такой зыбкой надеждой ждет она. Ждет, как убежища. Как в сказке ждут хорошего конца. И ровный голос машиниста никогда не произнесет: «Долина цветущего вереска»…
А ей каждую ночь снится контора, жидкие чернила, перья, однообразные лица и еще – снится вечер, тот последний вечер, а по утрам она наскоро одевается и поспешно проглатывает свой завтрак. По привычке.
Вот уже месяц она куда-то едет, то на электричке, то на поезде. Сама не знает, куда. И деньги, скопленные за пять лет работы, уже кончаются…
– …Суп в синей кастрюле… хватит на два дня… потом возьмешь из холодильника на нижней полке в пакетах сухой суп любительский… Ты слушаешь меня?..
– Угу. Да, мам, конечно, – отвечала Света.
Мамин голос, быстрый, четкий, долетал до нее словно издали. А была мама рядом и говорила громко, как всегда. И, как всегда, слушая деловой ее голос, Света сразу погружалась в какую-то дремоту.
– …Сходишь в прачечную… взять белье… купишь котлеты и… деньги…
По тусклому мерцающему морю бегут пенные барашки. Они деловито рвутся на части, исчезают в волнах, тут же появляются другие, точно такие же…
Мимо прошел кто-то. Наверно, женщина. Духи пахнут осенними листьями.
