На старом, для тепла, было накинуто пальто. С ними сидела и старая седая еврейка; у нее в руках тоже были карты. Прямо перед вошедшим стояла та, которая ему отперла. Это была очень молодая еврейка, красавица, с нежным, немного болезненным румянцем на щеках и с удивительно нежными вьющимися локонами. Большеголовому так и захотелось их потрепать, прильнуть к ним губами. Хотелось это не потому, что локоны были прекрасны, но потому, что в глазах девушки был испуг, и хотелось ее утешить, сказать что-нибудь хорошее, прогнать из ее глаз непонятный страх. Вправо от вошедшего была еще дверь в ту самую комнату, окна которой выходили на улицу.
Не бросая из рук карт, молодой, но не по летам полный, неопрятный еврей спросил по-шведски, еле глядя на вошедшего:
— Вам что?
— Я не понимаю по-шведски, — ответил большеголовый по-немецки.
— Говорите по-немецки, все равно, — ответил на жаргоне еврей. — Вы по какому делу здесь?
— Я — часовщик, бедный бродячий часовщик. Хочу добраться до железнодорожной станции. Ищу попутчиков.
— Попутчиков? — медленно спросил молодой еврей и сделал картами ход, как будто и не ждал ответа от вошедшего.
Помолчали.
— Вы откуда? — спросил опять молодой.
— Я немец. Был в северном городе Гаммерфесте и вот теперь спускаюсь на юг.
— И вы много заработали? — скороговоркой спросил опять молодой и опять сделал ход.
Большеголовый почувствовал запах пота от вопрошающего.
— Заработал так мало, что вот видите, не могу специальной лошаденки принанять.
— Вы немец? — переспросил молодой.
— Да, да, да, я из Гамбурга.
— Улица? — вмешался вдруг старик.
Большеголовый запнулся.
Неловко помолчали.
У красавицы испуг расширил зрачки до того, что ее глаза — и без того черные — сделались блестящими, как каменный уголь из шахты.
— Мы едем завтра. Можете с нами, — сказал молодой, чтобы выручить большеголового из неловкого молчания.
— Сколько возьмете? — спросил большеголовый.
— Восемьдесят крон.
— А на русские деньги, если золотом, то дешевле, — вставил старик. — Вы ведь русский.
— Я — немец, — упорно твердил большеголовый.
— Пусть так, — и улыбка, как бледный луч северного сияния, скользнула по лицу старика и потонула в его библейской бороде.
— А ночевать у вас можно? — спросил большеголовый.
— Роне! — крикнул, вставая, старик. — Проведи квартиранта наверх.
«Квартирант» не спал всю ночь. Он видел, как под утро старик еврей, кряхтя, пришел в ту же комнату и лег на полу у противоположной стены, не раздеваясь и не закрывшись ничем. И лежал он без движения, как мертвый.
Утром, довольно поздно, старик встал, подошел к большеголовому, положил ему на грудь свою волосатую руку, спросил нежно, по-отечески:
— Вы, несомненно, русский. Вероятно, экспроприатор… Максималист или анархист, что ли, как у вас там. Голова у анархиста всегда способная. Карманы их от этого не скудные. Если ваша голова понимает меня, то не поскупится поделиться с нами счастием, а мы за то доставим вас быстро куда хотите. Так доставляли мы не раз многих других русских экспроприаторов. Не вы первый, не вы последний, — все это старик говорил по-русски.
Большие серые глаза, как два застывших озера, недвижно покоились внизу под библейской бородой старика, сухой и жесткой.
— Вы меня намерены убить и ограбить? — заметил большеголовый.
— Нет. Мы не варвары. Мы любим брать не насильственно, а легко. Жизнь человека — это чудо из чудес. Уничтожить ее нельзя. Я только предостерегаю вас, что если вы поедете без нас, то по дороге ваше чудо, ваша жизнь может кончиться. Если же вы отправитесь с нами, то подарите нам хоть двадцать пять процентов вашего счастья. Помогите бедному контрабандисту, и за это судьба поможет вам в Америке найти счастье.
— Почему вы знаете, что я еду в Америку?
— Потому что я очень стар. А височки ваши какие-то очень стремительные и жилки на них, как стрелки. Мне видно, что они показывают направление через океан.
И это все, что говорил старик, была чистая правда. Большеголовый был подавлен ясновидением библейской бороды.
Поэтому большеголовый сделал все так, как рекомендовал ему старик.
Большеголовый уехал в Америку с паспортом на имя Казимира Струка, который продал ему старик контрабандист.
В Варшаве, в штабе, при самом князе Имеретинском, был он, рыжеусый, писарем. И как писал! Какие занятные буквы выводил! Как у него запятые задирали свои носики! Какие точки крепили писаное, как гвоздики. Напишет, к примеру, «Ваше превосходительство» — и выходит чистая картина из букв. А отчего? Оттого что с пером обращался по-военному: решительно и строго. Перо катилось по белому полю бумаги, как ординарец с пакетом срочным. Не пишет, а прямо лакирует.
