И крепкий бас, мягко, словно бархатным пологом, покрывал другие голоса. Это он, булочник. Его вели к перекладине в углу тюремного двора.
А потом еще раз сухие выстрелы, и стихло все. Но на окнах еще виднелись темные лица. Потом и они исчезли. Остался только один Миша.
— Убью, — придушенно пригрозил надзиратель.
— Валяй, — ответил Миша громко.
Щелкнул затвор. Выстрел. Настоящий, не холостой. Пуля вонзилась в потолок камеры.
Миша по-прежнему внимательно смотрел на темное пятнышко дула.
— Ну, что же. Валяй еще.
И еще раз выстрел. И еще раз выстрел. И после всех трех стоял Миша невредимый.
В темном углу тюремного двора ничего не было видно. А там, на перекладине, качался высокий человек.
В опустевшей его камере под ситцевой клетчатой подушкой лежал недочитанный Кант.
Катюша Зефирова жила в Женеве. Читала Авенариуса, Маха, Ферворна.
Напечатала свои впечатления о покушении на губернатора и о счастливом своем бегстве.
Кроме того, считала очень полезным утренний голубой воздух на синем озере.
А Миша на реке Лене открыл какую-то новую и поэтому весьма ценную минеральную породу. За это был награжден правом передвижения по всей Сибири.
Земля же по-прежнему совершала свой путь, уносясь за солнцем в глубины пространства. От этого люди нехотя старились и назвали этот земной путь — течением времени…
— Вы понимаете что-нибудь?
— Мало.
— А я ровно ничего.
Тот, который ничего не понимал, был довольно плотный человек, что называется «мужчина в соку». Не молодой и не старый.
Вернее сразу, и молодой, и старый. На висках кое-где серебряный волос.
Та, которая мало понимала, была дамою тоже средних лет. Слегка однобокая. Жиденькая кучка волос на макушке.
Оба стояли друг против друга. Мимо них туда и сюда беспрерывно вереницею устремлялся поток людей. О чем-то спорили. Бросали на лету упреки в буржуазности. Потрясали кулаками. Говорили о десяти министрах-капиталистах. Между пюпитров совещались лидеры партий. А на все это с высоты председательского места смотрел человек с усталыми глазами, с кавказским лицом. Седой. В очках. В черном глухом сюртуке, похожем на рясу викарного дьякона.
— А он понимает? — спросила однобокая дама, указав на председателя.
— Он? Или он ничего не понимает, или если понимает, то гораздо больше, чем все другие, — говоривший обвел рукою пустеющий зал заседания.
В нем только отдельными островками происходили споры и совещания. А вся масса уплыла вниз кушать суп.
— Пойдемте и мы в столовую, а то кончится перерыв и мы не успеем пообедать, — сказал он.
— Идемте. Идемте, — ответила она.
На мгновенье слегка оживилась. И тут же возненавидела свое оживление. А потом удивилась, почему между ним и ею нет настоящего радостного оживления.
Обедали друг против друга. Говорили о положении на местах, о крестьянстве, о роли интеллигенции, о свободе слова. И все-таки оба оставались, как два сухаря: от соприкосновения в разговоре только крошились словами, а толку никакого.
И радости никакой. А ведь перед ним известная террористка — Катюша Зефирова.
А он — гениальный русский революционер и славный Миша.
Они сидели друг против друга. Крошились словами. Ели суп для делегатов Всероссийского съезда Советов.
А радости никакой.
Радость пролетала где-то мимо них.
Изыскания Миши по вопросу о минеральных породах подходили к концу.
И вдруг — обыск. Сначала испуг. Потом оскорбление. И опять испуг. Но не от обыска. От лица комиссара. К нему на обыск явился, словно восставший из мертвых, высокий человек, как будто деревянный и складной. Лицо такое же рябое и широкое. В морщинах. Как глобус в меридианах.
Этот высокий комиссар извинялся:
— Простите, гражданин… Извините. — Не хватало у него слов. И за недостатком их он всячески коверкал в воздухе свои длинные узловатые пальцы. — Между прочим, гражданин, мы не к вам, а к гражданке Зефировой. Извините, товарищ, мы того… разыскиваем ее, — разнообразно тыкал руками в воздухе, то отстегивал, то застегивал портфель — толкнул Мишу плечом. — Мы тут переписку посмотрим.
— Будьте повежливее. Имейте в виду, что и я и она — мы социалисты.
— А мы. А?
Внимательно взглянул Миша на него и испытал необыкновенный страх от сходства этого комиссара с тем высоким человеком, что остался много лет тому назад в тюремном дворе на перекладине.
Не вытерпел Миша. Вопрос подступил ему к самому горлу. И когда уходил комиссар, спросил его Миша:
— А вы никогда не читали… — сам стал пугаться своего вопроса, — что-нибудь, — хотел отвернуться от вопроса… а вопрос его в тыл, — вроде Канта.
— Фабриканта? Я у него работал.
Бросил комиссар косой взгляд на Мишу и вышел вон.
Катюша Зефирова опять уехала в Женеву. Написала мемуары о счастливом бегстве от большевиков.
