Лететь надо было утром, с очередной почтой. Пилот посмотрел на часы.
— Дай чаю, Нина. Ча…
Она пошла греть чайник в маленькую, как коробочка, кухню. Он посмотрел ей вслед: босые ноги, с тоненькими длинными ступнями, едва касались земли — летящая походка. И еще за дверью мелькнула ее коса, небрежно, по-утреннему заплетенная; белая коса.
Вот все это милое, белое, дорогое — дороже всего — будет раздавлено другим.
А он? Пилот посмотрел на себя в зеркало: землистое худое лицо.
— Отчего это у нашего брата, летчиков, лица худые и темные? Словно какой-то питекантроп!.. Что-то глаза-то у тебя больно блестящие?! — сказал он своему отражению в зеркале.
— А может быть, ничего неприятного и нет? Может, фантазия? — Это уж не он, а кто-то другой, за него, в нем стал догадываться.
Вошла хрупкая Нина, поставила на стол стакан чая и накинула пуховый платок поверх голубой кофточки.
— Ты за новый быт или… — спросил он.
— Разве чай не горячий или… — спросила в свою очередь она, не поняв вопроса.
— Одной моей любви тебе мало, мало?
— Ты, должно быть, бредишь. Прими еще хины. Хотя…
— Коньяку! — крикнул он.
Выпил одну, вторую, третью.
Размахнулся. Нина испугалась. Нагнулась. Но он не ударить хотел: обнять.
Надел просаленную старую фуражку.
Нина знала, что эту фуражку надевал он в моменты своей острой грусти и неудач. Тогда он любил свои старые вещи, как любят старых друзей.
— Я за старый!.. — сказал он и захлопнул за собой дверь.
Нина ощутила приступ раскаяния за все, что допускала по отношению к Лене, и особенно за только что, кажется, с успехом, проведенную игру.
Касьян Баской был деревенский парень. С гармошкой в руках, с лаптями на ногах, с «козьей ножкой» во рту, с копною белых волос на голове отправился он на красный фронт. Там он отличился бесстрашием, хорошей пляской, веселой песней («Красноносые алтынники, все Касьяны именинники»). А после красного фронта у него остались: орден Красного Знамени, билет коммуниста и путевка на рабфак. Но ни копейки денег.
Поэтому вместе с другими студентами нанялся он осенью на работу: разбирать кирпичный остов одного большого разрушенного дома. Там же и по той же причине работала Нина.
Рано утром молодой техник, в потрепанном пальто, собрал всех нанявшихся на работу и дал инструкции.
— Стало быть, вы со мной в паре, — сказал Баской Нине, когда стали делиться на десятки.
И вот вдвоем и вместе с другими они разрушали старый буржуазный дом.
А между собой закладывали фундамент новых отношений…
Так мало-помалу, в сравнении с открытым, легким на всякое дело Баским, Леня, муж ее, стал казаться угрюмым и тяжеловатым. Баской — как солнце. Леня — как туча.
Временами Нина что-то неловкое чувствовала в своем поведении. Перебирала в памяти свои поступки. Их итог: связь с Баским потихоньку от мужа. Итог этот — глупый. И такой мизерный, мизерный, не стоящий внимания. Он нисколько не зачеркивал Леню и любовь к нему.
Получалась любовь к двум. Это не выдумка, а стихийное ощущение в себе раздвоенной (или, лучше, сросшейся) любви к двум. И вся ложь ее поведения перед Леней вытекала из этого ощущения: только самой бесстрашной ложью и можно было удержать около себя сразу двух. Но от этого не легче.
Нина спрашивала Баского:
— Как быть?
— А ты ему объясни все. Скажи, что любишь его и меня и, главное, себя. Я, лично, не возражаю…
Нина всякий раз с ним соглашалась. Но казалось, уже самое появление Лени несло впереди себя какую-то волну лжи, которая захватывала ее сразу с головой. А чуткие, колкие глаза Лени резали, как два отточенные клинка.
Баской вызывался даже сам с ним поговорить, по-приятельски, но Нина и слышать об этом не хотела.
— Зачем? Ты только лишишься меня! Он даже, может быть, согласится с тобой, но это будет на словах. Пойми, что ведь наши рассуждения — это одно, музыка слов, а человек, сам человек — это другое — это двуногая, тысячелетняя привычка. Тысячелетняя, нетронутая…
— Надо ломать старые рамки и преграды! Надо ломать привычки! Создавать новый быт! Прошлое прогнило и погибло! Не для того мы кровь на фронтах проливали, чтобы старое, привычное…
— А мне кажется, — кутаясь в шаль, сказала Нина (Нина была «зяблик»), — навыки человеческой жизни лежат глубоко, в самом кровообращении, в жилах, в кости, в корнях волос, в способности всякое новое под град новых слов пригнуть к самому, самому старому. Не из этой ли лжи происходит протянутое через всю жизнь людей искание вековечной правды? Но нет, я вижу, ты не понимаешь…
Услышав слово «вековечный», Баской затыкал уши, так как считал это идеализмом.
Обычно в этом месте стрелка их разговоров поворачивалась в какую-нибудь другую, бесспорную сторону.
Может быть, Нина боялась хоть чем-нибудь встревожить свою жизнь и куталась в теплую ложь, как в пуховую шаль.
А может быть, Баской, произнося перед Ниной речи, чувствовал, как они, речи-то, скользят по ее белокурой головке и где-то увязают. В косу, что ли, вплетаются?
