— Нет, оказалось, что после оргий, которые устраивал немец на горном балконе над морем, изнасилованных девушек сбрасывали в море и любовались их падением. То же самое на этом острове делал римский император Тиберий. В знак победы над нравами Тиберия наша христианская церковь воздвигла на площадке Тиберия, где римский император предавался разврату, часовню со статуей непорочной божьей матери. Говорят, что ловким мастером у старика по части бросания девушек был он, тунисец. Он бросал… Ой, ой, что вы, — закричал вдруг красноречивый рассказчик оттого, что Готард до боли сжал ему обе руки.
У Готарда перехватило дыхание, и он прохрипел в ухо французу:
— Так зачем же он здесь, отчего вы его не арестуете… скорее…
Француз вырвал свои руки из рук Готарда, как из клещей, и спокойно ответил:
— Вы, очевидно, приняли во внимание только последнюю часть моего рассказа и совершенно упустили первую. Если вы хотите подробно знать, какую полезную роль сыграл он для нас во время войны, — обратитесь в соответственное ведомство. Вам станет ясно, отчего мы бессильны арестовать его. Вы говорите, что этот шимпанзе издевается над нами, над Европой, над культурой. Пусть, пусть, пусть, но Европа, но культура, но мы прежде вытянем из него все его черные жилы на службу нам, на пользу нам, нашей культуре, нашей Европе, нашей победе…
— Если так, если так… Если это во имя Франции, я умолкаю. Тогда забудем про все, что вы мне рассказали… Тогда дайте мне силы и помогите мне забыть это. Вы можете мне помочь. Пойдемте скорее в другую комнату. Помогите мне не быть одиноким. Я не хочу быть одиноким, я не хочу больше этого.
— Женщины…
— Нет, не то. Вы знаете… в России живет сестра — то есть нет, мадемуазель Соланж Болье. Если бы вы… когда будете там… Если бы вы могли ее оттуда выручить как французскую гражданку… Если бы… Одним словом, если, если и если. Понимаете?
— Понимаю. Это одно из условий моей миссии к большевикам?
— Да.
Друзья долго говорили на эту тему. Французу хотелось взять на себя нефтяные поручения, а у Готарда, который по нефтяным и политическим делам снаряжал миссию в страну инициалов, — билась в висках кровь от жажды увидеть, хотя бы только увидеть снова лицо и жесты жены своей.
Условлено было, что француз уведомит Готарда письмом, нашел ли он в русской стране Болье и сможет ли он ее оттуда вывезти. Если только нашел, но вывезти нельзя, то письмо к Готарду — самого невинного содержания — будет начинаться словами «дорогой Готард». Если нашел и советские власти позволили ее вывезти — «дорогой и милый Готард». Если не нашел вовсе — «господин Готард».
Через две недели по отъезде француз прислал письмо. Когда Готард распечатал это письмо и глаза его упали на первую строку «дорогой Готард», он даже отпрянул слегка от бумаги: ему показалось, что оттуда пыхнуло пламя. Значит, решил он, его жена, его Эвелина нашлась. Она жива, и только версты, то есть некоторое пространство земли отделяет его от нее. Готард стал забрасывать француза телеграммами о скорейшем его возвращении. Француз — опять-таки условленными словами — давал ему понять, что задерживается переговорами о нефти и других интересных делах, в частности о возможности признания де-юре правительства Советов. В простоте своей француз написал однажды Готарду, что эти вопросы куда труднее и важнее поисков Болье.
Наконец приятель Готарда выехал из Москвы. Готард не утерпел и уже в Берлине на вокзале заключил в объятия своего друга.
Готард тут же потребовал немедленно и подробно рассказать о Болье. Француз был словоохотлив, как, впрочем, и всякий француз, и начал рассказывать.
— Болье живет в Москве. Теперь одна, но недавно еще с ней жил один русский художник. — В этом месте Готард шепотом самому себе сказал: «Враки». — В настоящее время художник арестован.
Готард не вытерпел:
— Адрес, адрес Болье дайте, пожалуйста! — почти криком попросил он.
