«Их было двое или трое, может быть, четверо. Сколько же точно, никто не знал. Никто из тех, с кем я потом разговаривал и с кем произошло то же, что и со мной. Я пил пиво на "Речном", просто стоял на улице, глядя в осеннее небо, как серое кое-где наливается черным, а потом белеет. Ну а они вдруг подошли. Они все были в белых куртках. "Здравствуйте", – сказал один из них. Я удивленно передернул плечами, давая понять, что это какая-то ошибка. Он усмехнулся, а тот, который был слева от него, тоже сказал: "Здравствуйте". Тогда я еще не заметил, что у них одинаковые лица, но, видимо, подсознательно это как-то во мне отложилось, и когда со мной поздоровался третий, а потом четвертый, мне стало не по себе.».
Их было двое или трое, может быть, четверо. Сколько же точно, никто не знал. Никто из тех, с кем я потом разговаривал и с кем произошло то же, что и со мной. Я пил пиво на «Речном», просто стоял на улице, глядя в осеннее небо, как серое кое-где наливается черным, а потом белеет. Ну а они вдруг подошли. Они все были в белых куртках. «Здравствуйте», – сказал один из них. Я удивленно передернул плечами, давая понять, что это какая-то ошибка. Он усмехнулся, а тот, который был слева от него, тоже сказал: «Здравствуйте». Тогда я еще не заметил, что у них одинаковые лица, но, видимо, подсознательно это как-то во мне отложилось, и когда со мной поздоровался третий, а потом четвертый, мне стало не по себе. «Вы что, ребята? – сказал я, сглатывая. – Вы чего?» «Ничего», – сказали они и пошли дальше, засунув руки в карманы черных брюк, а сверху были эти куртки, белые куртки, да-да, глянцевые такие, немного грязноватые, из кожзаменителя. Я смотрел в удаляющиеся спины этих парней, ничего не понимая. Розыгрыш, что ли, какой? Потом снова посмотрел на небо, потом на шоссе, которое какой-то человек пытался перейти и не мог из-за большого потока машин. Он беспомощно стоял на осевой. Я допил пиво и поставил бутылку на асфальт. «И чего им было надо?» Потом сел на автобус и уехал с этого места.
Машины у меня нет, и мне всегда интересно, как это шоферы едут и не боятся, что правый бок их, то есть не их, а того, на чем они едут, может что-нибудь задеть, задавить кого-нибудь. То есть я понимаю, конечно, что надо только один раз попробовать, поводить самому и тогда возникнет то, что называют опытом, то, что почему-то повторяется, и это конечно же хорошо, что повторяется, по крайней мере в этой жизни есть чему доверять. Так или примерно так думал я, стоя уже в автобусе над пустым, освобожденным другим пассажиром местом. Садиться как-то не хотелось, хотя в то же время и хотелось. Почему бы и в самом деле не сесть? Но рядом стояла женщина. Я подумал, что, быть может, она тоже захочет сесть и вот-вот начнет садиться и тогда уже будет не важно, старше она или младше меня. Но это всё конечно же пустяки, какие крутятся и у каждого и на которые обращать внимание не принято.
Я приехал домой и решил выпить кофе, потому что от пива клонило в сон. Кофе я не варю, а просто заливаю кипятком, как и многие другие, и пью. Так я пил и тогда, крутилась какая-то дурацкая мысль, что-то вроде того, что я пью ртом. «Ну и что, что ртом?» – как бы возражал я сам себе, представляя со стороны обнаженную кожную замкнутость своего тела и раскрытую красноватую влажную полость рта. «Это мое, мое», – думал я, когда вдруг раздался звонок в дверь. И была уже следующая новая мысль: «Кто бы это мог быть?» Отрываться от кофе не хотелось. Я вспомнил двух христианских дураков, которые распространяли какие-то календари церковных праздников, дураки звонили в дверь и елейно улыбались, предлагая мне эти календари, они звонили раза три, потому что были пьяны и забывали, что они уже мне звонили, и в конце концов я послал их на три буквы. Я так и сказал им: «Идите на три буквы, понимаете?» Они стали креститься и ушли. «Но этого не может быть, – думал я, ставя чашечку на свой пустой, с одной лишь сахарницей стол. – Не может быть, чтобы эти козлы пришли ко мне в четвертый раз!»
Я открыл. У лифта стояли те, в белых куртках. «Пиздец», – подумал я, понимая, что надо захлопнуть дверь, шарахнуть ею со всей силы, завернуть замок и бежать в комнату. Почему именно в комнату, я не знал, но всем нутром чувствовал, что надо именно в комнату. «Именно в комнату», – думал я и стоял, глядя на этих людей в белых грязноватых куртках.
Они спокойно разглядывали меня, как будто изучали, как рассматриваешь человека, только-только с ним познакомившись и удивляясь, что вот у него такое лицо, и что это лицо разговаривает и что-то там про себя думает, и что у него, у этого человека, своя, какая-то другая жизнь, а потом, когда видишь его уже во второй или в третий раз, человек этот уже будет неинтересен, он уже будет на кого-то похож, он будет уже одним из тех, с кем ты был знаком раньше, и с этим человеком уже не будет возможности чего-то иного, другого какого-то опыта, а не как с остальными людьми, с которыми нас связывают отношения родства, брачного партнерства, дружбы, любви и конечно же отношения социальные, как когда вместе едешь в автобусе, или сидишь у юриста, или стоишь в сбербанке, или подчиняешься, или повелеваешь на работе.
