Припарковаться ему удалось только у соседнего дома, и по дороге к собственному подъезду он впервые в этом году заметил пробивающуюся траву. Траву в свете уличного фонаря видно было плохо, но от блестевших тонких стебельков повеяло спокойной радостью. Дробышеву даже захотелось наклониться и потрогать крохотные листочки. Он этого не сделал, конечно.
Света в Таниных окнах не было. Он отпер ее квартиру своими ключами, включил свет в прихожей, тихо прошел в спальню.
Таня спала, из-под одеяла виднелись только волосы.
— Тань, — негромко позвал он, стоя в дверях. — Таня!
Она пошевелилась, села в кровати. Свет из прихожей сюда почти не доходил, и ему было плохо ее видно.
— Степа, — натягивая одеяло на грудь, спокойно сказала Таня. — Ты прости, я не готова к серьезным отношениям. И к несерьезным тоже не готова.
— Что? — не понял он. Действительно не понял. Он слишком по ней соскучился и слишком хотел ее видеть, и просто не мог поверить в то, что слышит.
— Оставь ключи на тумбочке.
— Тань, — на всякий случай спросил он. — Ты с ума сошла?
— Степа, я хочу спать. Мне завтра рано вставать и целый день работать.
— Тань, что случилось? — Он все еще не верил в то, что слышит. — Какая муха тебя укусила?
— Степа, я хочу спать!
Он разозлился сразу и очень сильно. Он считал, что Таня часть его самого, и верил ей, и даже мысли не допускал, что она может поступить с ним, как когда-то поступила Влада. Он думал, она единственная на свете, кто не может поступить, как Влада. Ему стало тяжело дышать и тяжело говорить. Дробышев молча повернулся, бросил ключи от ее квартиры на тумбочку и захлопнул дверь.
Он отпирал собственную дверь, когда в соседской негромко повернулся замок. Соседка Таня заперлась изнутри и теперь будет спать спокойно.
Раздевшись, он достал бутылку виски, повертел в руках и поставил обратно — завтра рано утром ему предстояло сесть за руль.
Проснувшись утром, Дробышев не сразу вспомнил, что такое ужасное вчера произошло, отчего ему не хочется ни вставать, ни работать, ни жить. Все последнее время он постоянно думал о Тане, даже когда работал и полностью сосредотачивался на своей работе. Теперь ему не хотелось ни о чем думать.
Он считал, что и она о нем думает и что они все время вместе, даже когда их разделяет пространство. Оказалось, что это не так. Она все взвесила и решила, что он неподходящий вариант.
Дробышев заставил себя встать, поплелся в ванную, потом сварил кофе.
Даже Влада когда-то не нанесла ему такого сильного удара, как вчера Таня. Тогда ему было очень больно, но он был совсем молодым, и у него имелись силы боль пережить. Сейчас сил у Дробышева не осталось, как у древнего старика.
Наверное, что-то в его лице отсутствие сил выдавало, потому что Влада, когда он за ней заехал, с тревогой спросила:
— Степа, все в порядке? Ты не заболел?
— Не заболел, — буркнул Дробышев и велел: — Пристегнись.
Влада защелкнула ремень, он пропустил торопящуюся куда-то «Ауди», медленно поехал следом.
Много лет назад Влада была другой. Она бы обязательно его растормошила, заставила бы все рассказать, и его проблемы показались бы полной ерундой. Его теперешние проблемы точно были полной ерундой, на свете миллионы женщин, на Татьяне свет клином не сошелся.
— Степ, — покосилась на него Влада. — Правда ничего не случилось?
— Правда, — недовольно поморщился он.
Она отстала, принялась смотреть на дорогу. Трасса в направлении от Москвы была полупустой, навстречу шел плотный поток. Раньше Дробышев пожалел бы несчастных автомобилистов, вынужденных стоять в пробках даже по утрам, сейчас ему было жалко только одного автомобилиста — себя.
