Дочь сэра Мармадьюка Уэда не могла относиться безразлично к событиям своего времени и не иметь своих убеждений. Хотя она, к счастью для себя, жила вдали от королевского двора, интриги и развращенность придворного круга не были для нее тайной, ибо это было предметом постоянных обсуждений в том избранном обществе, к которому принадлежала ее семья. Умеренно либеральные взгляды сэра Мармадьюка Уэда нередко помогали Марион оценить то или иное событие с двух совершенно разных точек зрения и таким образом разобраться в нем по существу. Ее благородная и чистая душа безошибочно угадывала истину. Марион питала страстную любовь к свободе; пылкая сторонница республики, она всей душой презирала бесправный режим, насаждаемый королевской властью. В своих политических убеждениях она далеко опередила отца, и ему не раз случалось прибегать к ее поддержке, когда он колебался принять какое-нибудь решение. Может быть, и теперь, когда он наконец решился на этот важный шаг объявить себя сторонником парламента и народа, — Марион сыграла не меньшую роль, чем то жестокое оскорбление, которому он подвергся со стороны короля.
Марион всей душой радовалась, что ее отец уступил наконец требованиям времени и присоединился к народной партии, которой она уже давно сочувствовала.
Таким образом, становится понятно, почему дочь сэра Мармадьюка Уэда увлеклась Генри Голтспером: он представлялся ей героем. Он был так не похож на тех, кто ее окружал! В его внешности, в его поступках, в его отношениях с людьми — во всем, что он делал или говорил, не было ничего общего с этими разряженными кавалерами в париках с длинными локонами, с этими низкими льстецами, которые вечно болтали о придворной жизни и короле. Невольно сравнивая его с ними, Марион не могла не видеть в нем мужественного, благородного, самоотверженного человека, достойного восхищения и любви.
Генри Голтспер стал избранником ее сердца. И вот теперь сердце Марион сжималось мучительной тревогой: она опасалась за его жизнь. До нее уже давно доходили слухи об его открытых выступлениях против королевской власти. И разве она сама не слышала в тот день, на поединке, его победного возгласа, когда он, устремившись на Скэрти, воскликнул: «За народ!»
Какой гордостью и восторгом наполнилось ее сердце, когда она услышала этот возглас, и как она любила его за это! Но эта любовь и заставляла ее дрожать за его жизнь.
— Кузина Лора, — сказала она, когда они раздевались, чтобы лечь спать, ты должна быть очень счастлива! Ты маленькая счастливица!
— Почему, Марион?
— Потому что ты всем нравишься, а в особенности человеку, который и тебе нравится.
— Боже мой! Ну, если это счастье, то, конечно, я счастлива. Но и ты тоже должна чувствовать себя счастливой, Марион. Если я кому-то нравлюсь, то уж тобой-то все восхищаются. Но только мне вовсе и не нужно, чтобы мной восхищались все, а только один!
— И это, конечно, Уолтер. Ну, разумеется, ты права. Я тоже, как и ты, вовсе не стремлюсь пленять многих. Мне достаточно владеть одним сердцем и быть любимой одним…
— И это Генри Голтспер!
— Ты слишком много знаешь, поэтому не стану отрицать.
— Но чем же я счастливее тебя? У тебя есть человек, который, я не сомневаюсь, любит тебя так же, как Уолтер любит меня, и ты тоже любишь его, я думаю, не меньше, чем я люблю Уолтера. Не правда ли, Марион?
— Ах, Лора! Твой возлюбленный — твой наверняка, ты за него уверена, он в безопасности, и он будет твоим на всю жизнь. А в моем я не могу быть уверена, и, кроме того, ему грозит опасность.
— Как это ты не можешь быть уверена? Что ты хочешь сказать этим, Марион?
— Представь себе, что отец не согласится на наш брак, — что тогда?
— Тогда можно не сомневаться, как поступит его дочь!
— Как же она поступит?
— Убежит с ним. Не с отцом, конечно, а со своим возлюбленным, с Черным Всадником. Вот было бы замечательно, если бы он тебя похитил и умчал на своем великолепном коне! Ах, Марион, я готова позавидовать тебе!
— Стыдись, глупая девчонка! Не говори глупостей!
Марион чуть-чуть покраснела, говоря это. Мысль о том, что ей придется бежать, уже приходила ей в голову, и именно поэтому она не хотела, чтобы ее кузина говорила об этом даже в шутку. Для Марион это было слишком серьезным шагом, и она предпочитала не думать о нем, пока не получит отказа отца.
— Но ты говоришь, что ему грозит опасность? — сказала Лора. — Какая опасность?
— Шш! — остановила ее Марион, внезапно повернувшись спиной к зеркалу, перед которым она расчесывала свои длинные густые волосы, окутывавшие золотой мантией ее белоснежные плечи. — Ты слышала?
— Это, должно быть, ветер.
— Нет, это не ветер. Сейчас нет никакого ветра. Но небо черное — видно, собирается гроза. Мне показалось, что я слышу топот лошадей на аллее около дома. Погаси свет, Лора, чтобы можно было выглянуть в окно.
Лора вытянула свои хорошенькие губки и задула свечу.
Комната погрузилась в полную темноту.
Марион полураздетая подошла к окну и, осторожно раздвинув шторы, посмотрела вниз.
Она ничего не увидела — ночь была темна, хоть глаз выколи!
