После этого Сережа кинулся к Вовке и хотел взять у него кепку и отдать другому мальчику, но Вовка кепки не отдал, а ухватился руками за пилоточку на голове Сережи, за что получил по-быстрому по шее.
Дети пошли строем по платформе, толпа встречающих повалила за ними. Сережа шел рядом с испанским мальчиком до самого входа в тоннель, и они еще раз крепко подержались за руки.
Домой в пилоточке ехала Маша — всю дорогу. А дома Анна ее примерила. Пилоточка была ей мала, но очень к лицу.
«Испания! Он с тобой, мать, — думала она. — Скажи, любишь ли ты его?»
С тех пор как уехал отец, у Карачаевых ни разу не было гостей. И вдруг в воскресенье пришел к ним «дяденька в спецовке». Был он весь новый — в сером коверкотовом костюме, в драповой кепке; поверх пиджака висел галстук, к лацкану привинчен орден. Сережа отворил ему дверь, радостно крича:
— Мама! Скорей! Чаю!
Вышла мама в темно-красном халате, и щеки у нее стали красней, чем халат.
Дяденька неловко, стесненно кивнул ей и крякнул:
— Ну, воин, скажи, что у меня в кармане?
— Револьвер! Пограничный… — выпалил Сережа, ибо так положено чекистам.
Но дяденька, посмеиваясь, вынул из пиджачного кармана шахматного коня, выточенного из матово-белого металла. Сережа онемел. Из такого металла была браслетка с Серебряной Горы.
— Это отец твой… сам своими руками… — сказал дяденька и перевернул фигурку. На круглом отшлифованном до сияния торце были вырезаны маленькие буковки. — Тут написано, как он любил говорить…
Мама взяла у дяденьки шахматного коня, посмотрела, что написано; в ее узких глазах мелькнуло что-то нехорошее, пугающе-непонятное. Сережа терпеть не мог, когда у мамы такие глаза.
— Если уж подарил, так храните, — сказала она строго и тут же без спросу протянула дяденьке шахматного коня.
Сережа взвился, как «свечка» из-под биты, выхватил коня, отбежал, затрясся.
Но мама молча положила руки в карманы халата. Она редко соглашалась с Сережей, когда он кричал. Кричат только сборщики утиля и ослы в Средней Азии.
— Вы извините, конечно, — сказал гость. — Мы вроде соседи. По одной улице ходим… одним воздухом дышим… Я только с виду страхоломный. Пока что никого не убил, не зарезал…
Мама сказала Сереже:
— Подай пепельницу. — И он сразу все ей простил.
Дяденька закурил, окутался дымом. На лоб ему наползали слипшиеся иссиня-черные волосы. Он их не поправлял. И на Сережу больше не смотрел. Он говорил с мамой:
— Вы меня не вините. За мной вины нет. Само собой, не скрываю, я выступал против него, критиковал, последний раз на партийном активе, прошлым летом. И он меня по головке не гладил, бывало! На то мы и в партии, чтобы вправлять друг дружке мозги. Теперь кто же мог ожидать, что после актива Карачаева снимут с работы, перебросят на периферию, куда-то на Восток… Почему на Восток? По сей день в толк не возьму… У нас без него все кувырком, комом. И если уж судить, рядить, мы не только против, мы и за выступали, — снимайте и нас, тяните за шкирку… У нас тоже партийные билеты.
«Зашкирку, зашкирку… Что такое зашкирка?» — уныло подумал Сережа, украдкой разглядывая в полуоткрытой ладони шахматного коня.
Потом выхватил из буфета электрический чайник и поскорей побежал на кухню.
Федор Шумаков шумно вздохнул.
— Ты пойми, Анна Павловна, у меня лично жена гуляет… Изо всех дур дура! Каково это — мы знаем, извиняюсь, не по книжкам. Не из головы. Не разберу, что вам с Георгием-то приспичило, не мое дело, но чтобы ты… с ним… разошлась, чтобы он тебя кинул, убей меня, детьми поклянусь, — нет того и в помине! Нету, милые мои, нету!
— Не понимаю.
— Когда захочешь, поймешь. Мой черед помалкивать.
Анна вынула платочек и с силой прижала его к губам.
— Идет, — предупредил ее Федор.
Она убрала платок, поправила волосы на затылке.
Вошел Сережа, неся боком полный чайник и желтую квадратную керамическую подставку.
И тут открылось, кто такой дяденька в спецовке и в чем его вина. Прибежал с улицы Володька и назвал его папаней.
Сережа застыл, открыв губастый рот. У Вовки — отец! Орденоносец! Везет же рыжему…
— Федя, друг, — тихо сказала Анна, совсем по-новому, — что же ты ничего мне не скажешь? Целый год!
— А ты не спросишь? — отозвался он точно так же. — Високосный этот год, право… Но Хасан все сказал, что надо. Война, говорят, экзамен.
— А что такое болтают про французов?
— Значит, все-таки болтают? А ведь они у нас были пять лет назад! Видишь, какое дело: явились французы во главе с министром. А министр-то — авиации! Мы его звали Петя-кот… Прибыл он на своем самолете. И первое, чем они нас убили, — отделкой. Кабина у них — как дамский будуар: цвет, колер, тон, полутон и прочая ерунда! В этой части мы не французы. Так тогда говорили… Ну и второе: когда он прилетел, дал круг над Москвой. Его сопровождали наши истребители. Не знаю, насколько это верно, но будто бы летчик один из эскорта рассказывал: скорость была такая, что он держал высотный газ; рукоятку управления рвало из рук, все ладони отшибло… Он и не помнит, как не опозорился — не отстал.
— Неужели так было? И что же, ругали вас за это? На партактиве?
