Замбржицкий замолчал. Несколько минут в комнате стояла напряженная тишина. Хорунжий Гонсевский понял, что не было и нету у него никакой дружбы с Витольдом Замбржицким, что враг он ему и Речи Посполитой враг. Но сказал не то, что думал:
— Люблю я тебя, друже, за верное сердце и за то, что предан ты Речи. Но печешься о хлопах зря.
Усмехнувшись, Замбржицкий ничего не ответил. Сколько Замбржицкий ни упрашивал хорунжего остаться ночевать — не упросил.
— Не могу, шановный, тороплюсь в войско.
— Десять верст, и войско твое, — твердил Замбржицкий. — Утром за час там будешь.
— Нет, — решительно отказался Гонсевский и приказал выводить коней.
Все десять верст до лагеря ехал шагом. Качаясь в седле, думал о Замбржицком. И вдруг пришла дерзкая мысль. Прикинув и рассчитав, решил, что шаг будет правильный.
Прибыв в войско, вызвал сержанта и вел с ним тайный разговор. Тот поклялся, что будет разговор держать в тайне и без промедления отправится на дело. Сержант подобрал трех ловких и смышленых воинов. Когда начало смеркаться, они сели на коней и поехали к Слободе. Под самым маентком пана Замбржицкого в кустах стали в засаду. Всю ночь не спускали глаз с дороги, что вела в маенток, вслушивались в темноту — не слыхать ли осторожного топота всадников, не скрипит ли холопская телега? Десять ночей сидели в засаде и на зорьке возвращались в отряд. Сержант доносил хорунжему: никто не приезжал к пану, никто не выезжал. А тот приказывал: караулить!.. Сержант в мыслях проклинал хорунжего за бессонные ночи и посмеивался над глупой затеей пана Гонсевского. На пятнадцатую ночь замерли в кустах — нет, не почудилось, а услыхали конский топот. Ночь выдалась нетемной. И вскоре различили трех всадников. Один впереди, двое сзади. Ехали молча. В маентке собаки услыхали чужих и залились хрипастым, бешеным лаем. Потом снова наступила тишина. Сержант строго выполнял наказ хорунжего и поспешно послал одного воина в лагерь. Сам же вытащил саблю и с двумя рейтарами приготовился к бою. Как только всадники будут покидать маенток, налетит и порубит. Так было приказано…
Еще не заалело небо, когда в маентке прокричали первые петухи. Томительно тянулись минуты, и сержант потерял надежду, что появятся таинственные кони. Все же они появились. Из маентка вышли рысью и, ускоряя бег, направились по узкой дороге к шляху. Когда поравнялись с кустами орешника, выскочила засада, закинув над головой сабли. В двух прыжках лошадь сержанта оказалась у первого всадника. Сверкнула сабля, и человек медленно, со стоном сполз с седла. Тут же грянул выстрел пистоли, потом второй. Выронил саблю сержант. Поднялись на дыбы испуганные кони рейтар, метнулись в сторону. И два всадника растаяли в густой синеве ночи. Рейтары взвалили на седло убитого сержанта, подняли раненого всадника и, усадив его на коня, подались к лагерю.
Было светло, когда, потирая заспанные глаза, вышел из дома хорунжий Гонсевский. Поеживаясь от колкого утреннего тумана, приказал подвести ближе раненого. Тот стонал, но шел. Рана оказалась несильной — спасла железная пряжка ремня, на котором висел ольстр. И все же сабля сержанта разрубила плечо, и мундир намок от крови.
— Драгун? — удивился Гонсевский.
— Так, ваша мость, — простонал раненый.
— А я-то думал, что черкасов порубили… — с притворством заохал Гонсевский. — Куда ты ехал?
— Не я дорогу выбирал, ваша мость. Господар указывал…
— Кто твой господар? — заметив, как морщится от боли драгун, приказал: — Дайте ему воды!
Из хаты вынесли кружку. Драгун жадно выпил воду и ладонью, измазанной кровью, вытер мокрые усы.
— Господар мой, ваша мость, полковник пан Кричевский.
Хорунжий Гонсевский не выдал ни растеряности, ни удивления. Приказал вызвать цирюльника и перевязать рану драгуну. Тяжело повернувшись, ушел в хату, сел на лавку и долго смотрел в раздумье через оконце. Знал хорунжий, что родом Михайло Кричевский из маентка Кричева, что в Берестейском повете. Поговаривали, что имел он тайные связи с казаками. А так ли это? Как оказался Кричевский в здешних местах? Где войско его, если служит он в Киевском полку? Не тайные ли связи у Кричевского с Замбржицким?
А ведь и словом не обмолвился Замбржицкий, что ждет полковника. Одна за другой текли мысли. Разобраться в них сразу хорунжий не мог, но сердцем чувствовал, что есть нечто тайное и злое в умыслах против Речи. Молодо вскочил с лавки и, распахнув дверь, приказал писарю нести бумагу и перья. Когда писарь положил все необходимое на шаткий столик, Гонсевский сел писать секретное письмо гетману Янушу Радзивиллу.