Мертвая, гнетущая тишина воцарилась в замке. Не скрипели двери, не бренчала посуда. Разговаривали шепотом. Целый день не выходил из кабинета гетман. Не было слышно его легких, быстрых шагов. Только паркет попискивал да изредка долетал сквозь двери глухой, раздражительный кашель. И только слуги не то со злорадством, не то с тревогой разносили неизвестно кем принесенную весть: здрада, здрада…
Почти всю базарную площадь, что прилегает к шляхетному городу у ратуши, запрудили крестьянские дробницы и повозки. Собрались на воскресный базар работный люд, ремесленники и чернь из окрестных сел. Шумно на площади. Торгуют мужики живностью большой и малой. Полно свиней, овец, уток — выбирай, что нравится. Коров на базаре почти нет. И лошадей совсем не видно. Может быть, потому, что лошадь теперь не только тягло. Приехали мужики на старых исхудавших меринах, что от ветра валятся, и на хромых кобылах.
Вывезли на базар ремесленники свои товары. Ермола Велесницкий развесил на шестах холстяные сорочки и порты на любой рост. Рядом с ним Гришка Мешкович разложил на постилке малахаи и треухи, шапки, шитые из Заячьего меха. Ни малахаи, ни шапки теперь не берут: время жаркое. Этот товар пойдет осенью, когда землю прихватят первые морозцы. И все же мужики подходят, примеряют на кудлатые, нечесаные головы, спрашивают кошт[16] и кладут на место. Неподалеку выставил седелки и сбрую Иван Шаненя. Разложил упряжь на новых дробницах, поставленных на железный ход. Сбруя мужикам не новость — всякую видели на панских лошадях: и сыромятную, и пеньковую, и даже хромовую, расшитую серебром. А вот железный ход у дробниц — мечта мужицкого двора. Ломаются деревянные оси на весенних, размытых водами дорогах. Да и коню тяжко тащить воз. Железный ход — другое дело! Но где мужику взять денег на такую роскошь? И сбрую теперь не особенно покупают. «Седло бы вынести на базар!..» — с усмешкой думает Иван Шаненя и жмурится от яркого солнца.
Сняли с телег и расставили гончары свои изделия — глиняные кувшины, миски, горлачики, гладыши с ручками, опаленные на жарком огне и покрытые глазурью. Особенно берут бабы горлачики с замысловатой росписью. Ударь по горлачику пальцем — и услышишь мягкий короткий звон. В ходу сейчас и глиняные горшки — просо и гречиха уродили. Год обещает быть сытным, и гончары навезли своего товару, что хватило б не только на Пинск, а еще на пять таких городов.
Между рядов, вдоль телег ходят мужики с корзинами и лотками. Зазывают отведать пироги с рыбой, ватрушки с сыром, капустники, маковки, варенные на меду. В Пинске мед продают добрый — пахучий и сладкий. На липах собирали его пчелы и на сочных лугах. На нем медовуху варят, да такую, что пьют мужики, не нахвалятся, кряхтят от удовольствия и быстро хмелеют.
Алексашка ходит между рядов, присматривается к люду. Бабы хватают за руки:
— Отведай, хлопче, преснаки с потрохами!..
— Много ли коштуют?
— Гроша. Чуть не даром! Горячие, пышные… Бери, хлопче, не пожалеешь… Ну, полгроша…
На высоком возу сидит крамник, скалит желтые зубы и горланит на весь базар:
— Редька с медом, варенная с медом, варил дядька Семен, ела тетка Ганна, хвалила, не дала ганьбы; дед Елизар пальцы облизал, — моргает крамник хитроватым глазом и тянет нараспев: — Па-атока-а с инби-ирем, па-атока-а…
— Рыба вяленая, вяленая рыба! — зазывает чернобородый детина, задрав голову.
Коробейники, переваливаясь с ноги на ногу, стоят и постукивают пальцами по коробам. В них всякой всячины полным-полно: иголки разных размеров, шилья, ножницы, стеклянные бусы, раскрашенные во все цвета, и перстенки. Алексашка нащупал в поясе монету и подумал: купить бы Усте бусы в подарок, да вряд ли возьмет девка. Продают еще коробейники куски цветастой материи, которую привозят купцы из далеких стран.
Идет горластый мужик, перевесив через плечо овчины, трясет выделанной шкуркой.
— Тулуп кому, тулуп кому?!
Не заметил Алексашка, как подошел он и ткнул в лицо мягкой, нагретой на солнце, шерстью.
— Покупай, детина!
— Чего тычешь в нос?! — разозлился Алексашка.
— Бери! Бабе тулуп на зиму сошьешь… Овчине сносу не будет, и баба крепче любить станет.
— Не надобен мне, — буркнул в ответ.
Тот не отстает, снова тычет в лицо. От шерсти несет кислой рощиной.
— Пошел ты! — Алексашка занес тяжелый кулак и онемел: — Савелий!..
Сам серьезный, только глаза смеются и хитро поблескивают из-под насунутой на лоб шапки. Огромную бороду и усы отрастил. Теперь купец настоящий.
— Кулачище у тебя ладный стал, — смеется Савелий, поглядывая на Алексашкины руки. — Если бы огрел…
— Мало осталось до того… Чего же к Ивану не заехал? — удивился Алексашка.
— День велик, и не сразу все делается. Говори, как тебе живется у седельника?
— Как видишь.
— Пошиваете?
— И постукиваем малость.
— Славно! — Савелий замотал головой и поднял овчину. — Тулуп кому, тулуп кому…