– Все придут, все, – говорит тётка довольно, оборачиваясь на Жу. Вытирает руки той же тряпкой, которой протирала банку. – Как доишь – тут как тут, все разом, – усмехается она, показывая щербатые дёсны. – Где коровы – там жизь. Без коров нельзя. Я и не знаю, как без коров-от. Я ведь по коровам-то всё знала, всю-ту жизь с ыми. У меня бабушка была – о, она вообще знаткая! А я – по коровам только. Вот, глянь, – вдруг улыбается она наивной и детской улыбкой. – Если у коровы хвостик пушистый, если он вот так вот, – расставляет она перед лицом Жу кривопалую пятерню – каждый палец изогнутый, как старый корень, – то отелится, и будет мальчик, а если как это, – она крутит пальцем, – будет девочка.
– Если как что? – переспрашивает Жу растерянно, прижимая к себе плотнее банку. Брат показывает facepalm.
– Как… кака спиралька, ну вот, завит. – Тётка снова показывает руками, и Жу понимает наконец: это завиток кисточки на коровьем хвосте.
– Тогда мальчик?
– Да, мальцик. А если пушистенький – дак девоцка.
– Очень интересно, – говорит Жу, краем глаза замечая, как брат делает подчёркнуто серьёзное лицо, закладывает руки за спину, повторяет за ней одними губами: очень интересно, оч-чень. – Деньги возьмите, – говорит Жу, намеренно поворачиваясь к нему вполоборота, вроде как не видит.
– Ага, туда вон положи. Вон, на досочку, – кивает тётка. – Ещё придёшь? – Она идёт за Жу на шаг позади, провожая до выхода со двора. – Ты здесь надолго аль как?
– Не знаю, может, на всё лето. Как пойдёт.
– А, ну понятно. Ну, если что, дак спросишь тётю Валю, меня все знают.
– Хорошо. Тётю Валю, – повторяет Жу.
– Но. Валентина я. Валентина Шустикова – кричит она, останавливаясь у калитки и глядя, как Жу спускается по тропе обратно, к деревне. Жу оборачивается. – Шустикова! – повторяет тётка и машет рукой.
Прижимая банку, Жу быстрым шагом идёт обратно, мимо весёлых домиков – к школе.
– Фустикова, – кривляется брат. – Валентина Фустикова.
– Ты не любишь людей.
– Я просто не умею их готовить, – с готовностью откликается брат.
– По-моему, она милая.
– Да что ты, чудеснейшая, интеллигентнейшая женщина! Мы прямо-таки вошли в высшее общество. Светские беседы, общение на интеллектуальные темы. Ты фингал видала у неё на глазу? И несёт как из бочки.
Жу не отвечает. Смысла нет отвечать.
– А информация-то какая ценная! – брат не может угомониться. – Ты будешь специалист по скоту. Что, у твоей-то коровы какой был хвостик – так вот или спиралькой? – он тоже показывает руками и ржёт в голос.
Жу оборачивается:
– Не смешно.
– Ой, да ладно! Ну, давай будем серьёзными. Давай созовём симпозиум. «Проблема закрученности хвоста у беременных коров и их влияние на пол будущего телёнка». Международная проблема, я считаю.
– Про меня – не смешно, – говорит Жу тихо и идёт быстрей. Мешает банка, но всё равно – уже почти бежит.
– Эй! – голос брата в спину. В голосе – недоумение. – Эй, ну ты чего? Уже и постебаться нельзя. Эй, ну ладно, всё, прекратили. Ну!
Жу не останавливается. Всё равно догонит. Всё равно от него никуда деться нельзя.
Жу точно знает – никуда деться нельзя.
И всё-таки ночь – это ночь. Даже здесь. Сизая, прозрачная. Почти вечер, но нет, ночь.
Жу стоит у реки, прижимает к себе по-животному тёплую банку. Вокруг всё серое, будто странная слепота влилась в глаза. Туман лежит между холмами. Туман и дым. Пахнет костром, множеством костров, словно всюду жгут. Влажно. Где-то по деревне слышна музыка, вдруг взревёт далёкий мотор – и опять тихо. Только собаки перелаиваются. Жу прижимает к себе банку, будто старается об неё согреться.
– Что, набегалась? – брат догоняет. Дышит тяжело. – Нравится?
Жу не отвечает. В груди зреет непонятное счастье, ниоткуда.
– О, глянь-ка! – вдруг говорит брат. – Старая знакомая, Альбина – рябина!
Жу оборачивается – через туман к реке шагает вчерашняя старуха. И место прежнее – вон церковь, вон поворот дороги. И опять она сворачивает в чертополох – на тропу, срезать за церковью к мосту. Идёт, склонившись вперёд, руки заложены за спину, голова опущена долу. Что-то бормочет.
– Давай за ней, – подбивает брат шепотом. – Идём. Ну!
Жу не хочет, но идёт. Не хочет, не интересно, лучше бы побыстрее к Манефе – но идёт, сворачивает в лопухи, почти на ощупь находя тропку.
За церковью как будто темнее и туманнее. Альбина идёт быстро, тропа ей хорошо известна.
– А ведь сказано: не ходи. Не ходи, если не знаешь. Шипица это – сырое мясо привязать и слово сказать. Шипица. Только всё надо с молитвой, – доносится бормотание. Жу неприятно и жутко.
– Чёрт! – вдруг спотыкается и чуть не падает. Еле ловит равновесие, прижимает к себе сильней банку. – Черт! – за спиной звенит кусок проволоки.
Альбина подпрыгивает и оборачивается моментально. Испуганно глядит на Жу сквозь туман. Жу прижимает банку, будто старается ею прикрыться.
– Проволока, – говорит и поддевает носком. Отбрасывает подальше в бурьян. – Прямо на тропе лежала.
– Не поминай нечистого! – говорит старуха твёрдым голосом. – Особенно к ночи.
