– Колдовка, я ж говорю! – кричит последний пацан остальным. – Точняк, колдовка!
Вывалились прямо к ногам Жу. Один прыскает в одну сторону, другой в другую, третий замешкал, Жу делает шаг – и он драпает дальше, за остальными.
– Видали?! Видали?! Не картоха, она траву драла!
– Так стучала же! Стучала как картошка!
– Опух ты, какая картошка в июле?
– Колдовка, сто пудов!
И сыплются с моста – с другой стороны.
– На бону! – слышит Жу. – Кто последний, тот гондон!
Смех звенит, и неясные крики.
Альбина уже забыла про них, снова что-то копает – чёрная спина, как колесо, над зелёными сорняками. Слышно, как что-то гулко стукает о стенки металлического ведра.
Жу переходит мост и идёт дальше.
– А пацан-то прав, что колдовка. – Брат нагоняет, встраивается в ногу. – Ты видела, как она на меня смотрела? Фу, до сих пор холодно.
– Не смотрела она на тебя.
– А ты почём знаешь?
– Она тебя не видит.
– Это ты так думаешь. А мне кажется…
– Тебе не может казаться.
– Слушай, ты чего такая сегодня дерзкая, а? Нет, я не понял! Ты прямо…
Но закончить не успевает – потому что Жу уже тянет на себя тяжёлую дверь и входит в прохладное нутро магазина.
Звенит колокольчик, привязанный к ручке, и Жу ныряет лицом в грязный тюль занавески перед входом. Еле выпутывается.
Тут прохладно, полутемно и пахнет хлебом.
Нет, не только – пахнет всем на свете: стиральным порошком и свежей резиной, копчёной колбасой и луковой шелухой. Пахнет мокрым кафелем и немного капустой. И ещё чем-то, и ещё, чего названия Жу не знает.
И всё равно, главное – пахнет хлебом. Сильнее остального.
Хотя вообще-то в магазине есть всё. Направо – одежда, игрушки, гирлянды искусственных цветов. Лезет в глаза зелёное и красное, жёлтое и розовое. Аж свербит.
Налево – продукты. Стеллажи бутылок. Витрина с кефиром, йогуртом, сыром и сосисками. Витрина кажется давно не мытой. Ценники на продуктах выцвели. Да и вообще вместо продуктов – бутафория: пустые бутылки из-под кефиров, пустые баночки от йогуртов. Сыр кажется пластмассовым.
Но это всё ерунда. Главное, хлеб настоящий.
Большая каталка с железными полками заполнена ржаными буханками. Коричневые бока словно бы распирает изнутри – от свежего, спелого, сытного. Корочка хрусткая даже на глаз. Жу смотрит – и не может оторваться. Будто не было завтрака. Будто никогда не было такого хлеба.
Сглатывает слюну.
– С солью хорошо, – говорит брат.
– Ага. А ещё с маслом. С растительным.
Откуда-то из далёкой, почти стёртой памяти выплывает – детство, дачное, летнее, солнцем пронизанное, томное. Поселковый магазин и запах вот этот, пекарня там была своя. Отрезать корочку, полить расстилкой. Нерафинированной, ароматной. Посыпать солью. И в рот.
Мм… Жу закрывает глаза. Но и там, за закрытыми, видит всё это снова – корку, соль, масло. И маму. Всё это – в руках у мамы.
Солнце вышибает из глаз слезу.
– Заказывай, – чужой голос врывается во внутренний свет.
Жу открывает глаза.
Тётка глядит из-за витрины. Большая и сильная. Как все местные тётки.
– Заказывай, – повторяет, глядя на Жу сверху вниз со странной смесью профессионального презрения и искреннего любопытства. Жу передёргивает под этим взглядом, руки сами тянутся к голове – повернуть шапку. Но шапки нет. Жарко, какая шапка.
– Хлеба, пожалуйста. – Протягивает деньги. Тётка оборачивается, ловко подцепляет в пакет буханку, с разворота роняет на стол. Хлеб скользит, как живой, прямо в руки Жу.
– Двадцать два шестьдесят. Что ещё?
– Батарейки.
Брови у тётки взлетают, но она не спрашивает ничего. Наклоняется, лезет куда-то в подвитринье. Наконец выныривает с уловом – две батарейки хлопают о стекло.
– Всё, – отвечает Жу на немой вопрос в глазах продавщицы. Та щёлкает счётами. Жу пялится – они как из другой жизни, из старого советского кино, а тётка как ни в чём не бывало: щёлк-щёлк:
– Восемьдесят три сорок.
И ссыпает на пластиковую тарелку звонкую сдачу.
Брат больно впечатывает локоть под ребро. Жу ойкает и говорит:
– А мне ещё надо симку. У вас продаются?
– Нет.
– А… А где, не подскажете?
– Нет, – отрезает тётка и смотрит уже на следующего покупателя за плечом Жу.
Жу оборачивается – сзади, оказывается, очередь, целых два человека. Ближняя женщина смутно знакомая – старушка, круглое личико, как печёный помидор, хитрые глазки. Кивает Жу, но Жу никак не сообразит, откуда может её знать. На всякий случай тоже кивает коротко и не смотрит в глаза.
А вот следующая за ней – вчерашняя училка. Она тоже узнаёт Жу и улыбается.
– Это в городе только, – говорит, – сюда не возят.
– В городе… А здесь где-то… нигде?
Жу поверить не может, как-то это не вяжется. Все со своими мобильниками, и у всех симки из города? Как же так.
– Нет, здесь не торгуют, – вступает в разговор ближняя старушка, которую Жу всё не узнаёт. Она уже складывает в пакет пачку макарон и кулёк конфет – розовых, посыпанных сахаром карамелек без обёртки, таких же, какие сохнут в вазочке у Манефы. Нет, сама Манефа их ест, сосёт, перекатывая меж беззубых челюстей, а Жу не может даже заставить себя взять их – такие они шершавые, неприятные, эти конфеты.
На ценнике написано «Дунькина радость».
