Наверное, она показывает, но Жу поздно открывает глаза. Комната. Яркий свет. Манефа проявляется тёмным силуэтом, как в негативе. Размахивает руками.
– А я говорю: «Открывать-то можно?» – «Нет. Ни в коем случае не открывать. Придёшь, – говорит, – занесёшь домой, как через порог перейдёшь: “За порог перешла – слова перенесла”». Ну, я пришла сюда, у мя дома двое было, знашь что: Ольга вон и ошшо одна сидела. Вот так зашла, помню, так вот закрыла рот, – она перехватывает его ладонью, глядя на Жу. Глаза большие, как у той обезьяны. Немая обезьяна. Жу не смешно. – Закрыла – и перешла.
– А вы меня… – Жу делает усилие. Слова уже совсем согрелись, но всё равно не идут. Сказать их сложно. Надо что-то с собой сделать – поверить. Например, поверить. Что всё это на самом деле. Сейчас. С Жу. А поверить тяжело. – Вы меня с ней… с её помощью искали?
– Что ты, деука! Нет давно травины-то. Люди-ти разны, у одних тоже травина была, да оне не отдают никому. А мне что? Ничего, у мя просят, я говорю: «Ой! Забирайте!» Приехали одни, я отдала. Он увёз. Положил. Неделя прошла, две, я потом… Он на пилораме, лектрик, дак он сюда приезжал, я и говорю: «Ты, знашь что, привези мне травину-то». Он говорит: «Да привезу. Вот, – говорит, – поеду – забуду». А потом – всё! – Она хлопает в ладоши и смотрит на Жу большими глазами. – Дом сгорел. «Было положено, – говорит, – в дому, и всё, дом сгорел, и травина вместе, сгорела».
Манефа разводит руками. Смотрит в сторону, куда-то вбок. Жу не верит. Жу плохо соображает, но не верит. Как животное. Как ребёнок. Когда спрячут за спину мяч и говорят: всё! Нет! Но ребёнок не верит. Обходит вокруг. Ищет. Жу чувствует себя так же.
– А как же меня… как?
– А ты помнишь чего? – спрашивает Манефа и вцепляется вдруг глазами с въедливым любопытством. – Что было-то с тобой, самое это?
Жу молчит. Помнит – не помнит. Всё уносит в дыру в голове раньше, чем успеет зацепиться. Белёсое, мокрое. Пятна мягкого мха. Собственное дыхание, тяжёлое, и как идёт по болоту, гребёт и падает. Небо. Деревья. И сапоги. «Ыы!» И снова болото, болото, болото, редкие стволы мелькают в глазах.
Согра.
И дышит, дышит тяжело – она ли, брат ли? Брат ушёл на болото, она лежала. Брат. Ушёл. Брат…
Кашель сжимает грудь. Жу задыхается, хрипит. Кашляет до черноты в глазах. Плещет на руки чай, чувствует, как Манефа отбирает чашку. Слышит, как что-то бормочет, гладит по спине. Постепенно грудь расправляется, кашель отступает.
– Это Ленка тебя послала, – выплывает из темноты, возникшей от кашля, лицо Манефы. – Ленка. А потому что Люська ей отдала, это самое…
– Как – послала? – выдавливает из себя Жу. – Куда?
– Так она же сказала: понеси тя? Сказала? Все слышали, она сказала. Маруся слышала, она же тогда в магазине-то была, это самое.
Маруся. Тётя Маруся – Мария Феофанна, а просто Маруся – Мария Семёновна. В голове медленно всплывает круглое личико, хитрые глаза. Маруся – вот кто это был. Она и рассказала Манефе, что видела меня в магазине.
Меня и Ленку.
– Понеси тя, сказала, – продолжает Манефа тем временем. – От и понесло. Мы ж, знашь, это самое, три дни искали, а натти не можем. Нету, никто и не видал. Как в магазин зашла, это самое, видели. Как хлеба, чего ли купила. И всё. Вышла – и сгинула.
Батарейки, хочет сказать Жу. Ещё ведь были две батарейки. Пальчиковые, в кармане. Где они сейчас? Но не говорит ничего, молчит. Перед глазами мелькает: мох, болото, лес. И шлёпают по воде сапоги. Было же, было? Понеси леший…
А вдруг – правда, там? Всё ещё там. Остался. Часть меня. Всё ещё там, поэтому вижу. Через него всё вижу. И как же вытащить оттуда? Как найти?
– А где эту травину берут? – спрашивает Жу как будто помимо своей воли. Ведь скажешь – и придётся искать. Подниматься. Идти. А Жу не может. Даже сидеть пока не может, не то что искать.
– Дак в Палкине. Там люди берут где-то. Наверное, ошшо остался кто, кто берет её там. Я не знаю.
– А как это… как это делать?
– Да я-то не знаю, – повторяет Манефа с напором, – но были люди, кто за ей ездил. Этот, брала у кого, мне и говорит: «Я бы отдал тебе бесплатно. Но мы ведь тоже, – говорит, – на лодке за ей ездим. Ведь надо рвать-то, – говорит, – ночью, да ведь один день только в году-то рвём. Дак тоже за бесплатно-то мы, – говорит, – не отдаём».
– В какой день?
– А?
– В какой день? – Жу падает на слова всем телом. Они слишком стали лёгкие, слишком тёплые. Вылетают изо рта и мечутся по комнате бессмысленно. Надо поймать, направить. Толкнуть их к Манефе.
– Вот в какой-то день, в июле, в какой-то день.
– А он рассказывал, как её рвут?
