Можно было по старой памяти подумать, что собрались генералы и офицеры старой Императорской Армии на военное сообщение. Сейчас придет офицер генерального штаба в длинном черном сюртуке с серебряным аксельбантом и станет пришпиливать кнопками и булавками к занавеси карты и пестро разрисованные схемы. Да… переменилась форма… Но и эти однобортные не то немецкого, не то английского образца мундиры серо-зеленого сукна с закрытыми отложными воротниками, с пятью светлыми пуговицами, с большими по бокам карманами, с нашивками и звездами по рукавам и вороту, без погон, подтянутые у кого широким ремнем, у кого кавказским ремешком, эти широкие рейтузы, высокие сапоги, шашки – все это, если близко не вглядываться, как-то напоминало прежнее. Может быть, только слишком много было красного. Впрочем, этот зал видал разные формы. Видал он и разные прически, – видал и бритые лица, и бакенбарды, и бороды, и усы… Выправка и выражение глаз, однако, всегда были те же. Те же были и теперь… «Что прикажите? – Исполним».
Старые военспецы из «бывших» офицеров здесь смешались с фельдфебелями и унтер-офицерами, выдвинутыми гражданской войной, и разбавились молодежью из рабочих, кончившей военные школы. Однако на все лица успел уже лечь отпечаток военной дисциплины и службы. Командуют ли: «господа офицеры» или «товарищи командиры», тянутся все-таки приходится одинаково, будь то перед Троцким и Уншлихтом или перед Императором Николаем II. Там в случае неисправности грозил выговор, тут расстрел без суда. Вот и вся разница.
Разговоры?..
Обыкновенные, офицерские. Кто постарше – о назначениях, переменах, смещениях и, шепотком, о наказаниях и арестах.
Красные командиры – о смотрах и трудности обломать красноармейца. Кто помоложе – шутки и анекдоты, быть может, погрубее и покруче, без тонкой соли, но зато с солдатским перцем.
Задымили советские «сигареты». Сизые полосы дыма легли под потолком.
В углу два молодых начальника, улыбаясь и оглядывая собрание, запели негромко:
– Будет вам… Еще напророчите, – цыкнул на них старый военспец из унтер-офицеров.
За дверью раздался солидный, сытый, барский баритон, и в зал вошел старший из приглашенных, Семен Петрович Заболотный. Он еще не снял лихо, по-гусарски, примятой в тулье фуражки с цветным околышем и алой звездой вместо кокарды. Загорелое лицо с темными, пушистыми «под Ренненкампфа» усами было гладко побрито, и щеки блестели. Он был генеральски полон и широк. Вокруг талии лежал тонкий, сыромятный, наборный ремешок, подарок осетин Владикавказа, память об освобождении города от добровольцев. Дорогая, тоже дареная, снятая с какого-то «белого», кавказская шапка висела на кожаной, черной в серебре портупее. В свою немецко-русскую форму Заболотный, бывший взводный вахмистр Кавказского драгунского полка, внес особый кавказский, горский и кавалерийский шик. Мундир его был по-старому на белой шелковой подкладке – кавалерийская традиция.
– Товарищи командиры! – скомандовал начальник Борисоглебского Кавалерийского училища, маленький «спец», на лице которого была написана полная готовность угодить.
Разговоры смолкли. Краскомы стали на вытяжку. Кое-кто бросил папиросы на пол.
– Пожалуйста, товарищи, – сказал Заболотный, снимая фуражку…
Он сказал это точно таким голосом и тоном, каким, бывало, говорил: «пожалуйста, господа» их начальник дивизии, князь Б. Он чувствовал себя совсем генералом. Едва не князем…
Сзади него шел начальник штаба Говоровский. Заболотный стал здороваться с командирами.
– Не знаете, товарищи, по какому поводу собрание?
Два-три голоса несмело ответили:
– Не знаем.
– Мы думали, товарищ, вы нам разъясните, – почтительно сгибаясь, сказал начальник Кавалерийской школы. – Я что же, товарищи. Я человек приезжий…
– Не думаете, Семен Петрович, что война? – тихо сказал Федотьев, старый красный военспец из бывших генералов, большой специалист стрелкового дела. – Ворошилов своего добился… А?.. Возможно?
– А что ж, – наигранно весело и громко сказал Заболотный… – Война так война. Енукидзе в Москве мою кавалерию смотрел. Как орали! «Даешь Варшаву?.. Кишинев даешь?.. Париж, Лондон даешь?..» С таким духом набьем кому угодно морды в два счета. Опять поляк к Варшаве драпать будет.
Стрелки на старых бронзовых часах, стоявших на мраморном камине, приближались к шести. Малая, с овальным вырезом, уже уперлась вниз, над черною дырочкой завода. Большая, вся в завитой резьбе рококо, поднялась к двенадцати. Сейчас будут бить.
– Товарищи, – сказал Заболотный, – будем занимать места… Придется нам просто выбрать председателя и обсудить… гм… обсудить… ну… да – он посмотрел на Говоровского.
– Обсудить создавшееся положение, – подсказал Говоровский.
– Вот именно… – обрадованно подтвердил Заболотный. – Обсудить его в общем и целом… Кто чего, значит, имеет заявить…
Чуть слышно чикнув, большая стрелка острым концом коснулась черной черточки над цифрой двенадцать. Мелодично и размеренно серебристым звоном стали бить часы.
