Со всех денников раздалось ржание. Первым отозвался старик Абрек, за ним Калиостро и Гомер, и пошло по всем восьми денникам радостное гоготание.
Красивые конские головы с большими темными, как сливы, блестящими глазами уставились в железные решетки денников, ожидая ласки человеческой руки и подачки.
К хозяевам со двора пришел старый калмык нарядчик.
– Ну, что же – Ашаки, выводку, – сказал Семен Данилович.
Это любимое развлечение Тополькова. Смотреть дорогих, выхоленных, раскормленных на овсе жеребцов, вспоминать их победы на скачках, любоваться их формами, еще и еще раз запечатлевать эти формы в своем мозгу, чтобы потом легче было весною под каждого подобрать соответствующих кобыл. Кричать властным голосом: «А ну проведи! поставь, возьми на длинный повод, не давай играть», бранить конюхов и хозяйским взглядом примечать каждую пылинку на шерсти, незамытое копыто, какую-нибудь царапину или помятость.
Там сотни лошадей ходили в степи, грязные с длинной шерстью, облипшей черноземом и глиною, тощие и худые, питаясь старою травой, которую копытом приходилось выбивать из-под ледяной коры, здесь эти восемь красавцев, отборных жеребцов, холились и береглись, как картинки.
– Нельзя выводку, – печально сказал калмык.
– Почему нельзя? – спросил Семен Данилович.
– Там, бачка, такое дело, такое дело! Лошадей и не чистили сегодня совсем, я напоил, корма задал, вот и все.
– Почему же не чистили? Что они, пьяны, что ли?
– Хуже чем пьяны. У нас, бачка, бунт будет.
– А вот оно что! Позови Парамоныча.
Давно ходили по степи слухи, что коннозаводчикам конец. «Довольно землей владели казачьей, наша теперь земля», – говорили казаки и крестьяне и жадно приглядывались к необьятному степному простору… Но это были давнишние разговоры. Коннозаводчики и военное министерство аккуратно платили войску арендную плату и «справедливое вознаграждение», приезжали и уезжали ремонтные комиссии, брали лошадей «на войну», и степь жила прежнею, медленною, размеренною жизнью. Мало ли что говорили, на все есть закон и право.
Парамоныч пришел не один. С ним была старуха Савельевна, экономка и домоправительница. Она плакала, и старик Парамоныч был не весел.
– Что случилось? Почему ребята не были на чистке? Где они? – спросил Семен Данилович.
– У себя в избе. Заперлись еще с вечера, не выходят. Не хотим, говорят, буржуям служить. Сами все возьмем.
– Ой, батюшки, – заголосила Савельевна, – да что замышляют-то! Бить, говорят, будем буржуев да коннозаводчиков. А мы, родный, как же будем-то! Нас-то ведь с цалмыками, почитай, сорок душ возле завода кормится, мы-то куда денемся. Старые мы люди, куда мы пойдем?
– Ну, успокойся, Савельевна, – сказал Семен Данилович, – все это вздор.
– Какой же это, батюшка, вздор, когда ко мне приходили… Три дня, говорят, тебе, старуха, сроку жить в твоей хате, а потом, чтоб и духу твоего здесь не было, комитет какой-то здесь станет, – голосила Савельевна.
– Комитет? Что за комитет, – спросил у Парамоныча Топольков.
– Да, видите, Семен Данилович, дела какие. Пришли вчера ночью с хутора двое. Казак да солдат и всех замутили. Вышел, мол, приказ делить землю и все от коннозаводчиков забирать. И лошадей, и скот, и овец – все поделить.
– У Полякова, бачка, – вмешался калмык, – вчера казаки лошадей разобрали.
– Каких лошадей, кто говорил?
– Калмык их нашему калмыку говорил. Большевики какие-то с фронта пришли, первое жеребцов забрали и ремонтную молодежь угнали, Поляков поехал в Черкасск жаловаться.
– Но по какому праву! – вырвалось у Тополькова.
– Права, Семен Данилович, они никакого не признают, – заговорил Парамоныч. – Довольно, говорят они нашим ребятам, буржуи кровушку нашу пили. Пошабашим с ними и все ихнее нам достанется.
– Что за слово такое – буржуи? Никогда у нас такого и слова в степи не было, – сказал Семен Данилович.
– Да и не было, истинная правда, батюшка, – воскликнула Савельевна. – Все это от него, от антихриста этого самого.
– Ну вот что. Неча пустое брехать, не собаки. Пойдем, Иванович, сдурел, видать, народ.
– Ох, не ходили бы, Семен Данилович, – посоветовал Парамоныч, – волками большевики смотрят.
Но Топольков пошел по натоптанной в грязи тропинке к большой избе, где помещались конюха, казаки и пленные австрийцы рабочие.
Когда он властным хозяйским движением распахнул дверь, австрийцы выскочили один за одним через заднюю комнату, трое наемных парней, живших с малых лет при экономии, встали и взявшись за шапки попятились к дверям, а на лавке за столом остались сидеть два молодых человека, незнакомых Тополькову. Они оба были в солдатских шинелях без погон и петлиц, смахивавших на арестантские халаты.
