– Да, погибнет, – сурово молвил Топольков, – запашут степь. Поделят и запашут.
– И она высохнет и не даст урожая, – в тон ему сказал Камрадов. – Степь не простит обмана.
Тяжело это слушать Семену Даниловичу, но как гость он должен слушать.
Погода теплая, солнечная. Весною пахнет, небо полно темной голубизны, снег стаял, и грязная темно-бурая степь дымится парами воды. Жаворонки взлетают наверх и поют короткую песню, приглашая строить гнезда в расщелинах почвы. Короткой зимы как не бывало. Полы кибитки отвернуты, и горизонт виден из-за чайного стола.
И далеко, далеко, еще Семен Данилович и не видит, первый узкими своими глазками заметил Камрадов, показалась группа всадников. Что за люди? Свои или чужие? Враги или друзья? И кто теперь свои и кто чужие? И кто враг и кто друг? Но человек пятнадцать при оружии – это сила, это угроза, это опасность.
– Я поседлаю тебе, Семен Данилович, лошадей, и ты с Ашакой езжай в балку и там жди, а я узнаю, что за люди, и пришлю сказать.
Опять бегство, днем, на виду у каких-то людей, чьи намерения неизвестны.
В балке сыро и грязно. Грузнет кровный Комик, и беспокойно стоит Крылатый. Ашака залег на краю в старом бурьяне и смотрит на становище Камрадова. Отделился от него всадник, и рысью побежал к балке гонец.
Гонец – мальчик киргиз, внук Камрадова.
– Ну что?
– Это они… Враги. Вас ищут, кадете ищут. Только вы уйдете свободно. У них лошади – никуда! Устали. Теперь обыск у отца делают. Пулеметы ищут, а сахар и чай отбирают…
Бегство. Куда? Куда глаза глядят. Степь так велика и обширна. Но тянуло, тянуло к родному зимовнику…
Однажды тихою, морозною, звездною ночью, когда земля под копытами лошадей стучала, как чугун, и трещали тонкие льдинки на лужах и на замерзших мокрых глубоких колеях, Семен Данилович подьехал к хутору Разгульному и выехал в улицы. Хутор спал. Все ставни были прикрыты, и была тишина. Ни одна собака не лаяла.
Он проехал к дому хорошего знакомого, старого, шестидесятилетнего, казака Зимовейскова и постучал в ставню у его окна.
Старик сейчас же проснулся и испуганным голосом спросил:
– Кто там?
– Это я, Топольков.
– Семен Данилович, что ль?
– Я.
– Чего ты ночью-то? Аль заблукал?
– Пусти заночевать.
– До утра пущу, а утром провожу, а то худо бы не было.
– Спасибо и на том. Покалякаем.
– Эх, калякать-то о хорошем не приходится.
– Одно слово срам! Так иди же! Ты как, лошадьми или верхи?
– Верхи.
– Один?
– Нет, с калмыком.
– Ну, заводи в ворота.
Загремел засов, распахнулись ворота, и Зимовейсков встретил Семена Даниловича.
Семен Данилович поднялся на крыльцо и прошел за Зимовейсковым в его комнату.
– Ну, скажи мне, Лукьяныч, что у меня на зимовнике, – спросил он, садясь на лавку у стола, на котором Зимовейсков зажигал керосиновую лампу.
– Э-эх! – с досадою взмахивая рукою, вздохнул Зимовейсков и не стал говорить. – Садись, чайку согрею. Молока, что ль, достать, или сала, – суетился он, не отвечая на вопрос.
– Что, плохо, что ль? – упавшим голосом продолжал допытывать Семен Данилович.
– Хуже некуда.
– А что, сожгли?
– Нет.
– Да ты рассказывай. Я ко всему готов.
– Как уехал ты, все разобрали и по хуторам увезли.
– Жеребцы где?
– Наши взяли.
– И что же?
– Запрягли, стали гонять. Пьяные скакали по хутору, запалили, испортили. Потом пришли хохлы с Забалочного, с Воронков, стали себе лошадей требовать. Драка была. Стреляли… Ну и жеребцов порешили.
– Как порешили? – еле слышно проговорил Семен Данилович.
– Да убили ж! Чтобы, значит, ни казакам, ни хохлам. По справедливости.
– А матки?
– Поделили. Да уже многие повыкидали. Запрягать стали, бить чем попало. Сдурел народ. И машины делили, тоже драка была. Хотели деревья фруктовые выкапывать, да не знаю, выкопали аль нет.
– Ну а комитет что?
– Что комитет?! «Хронтовики» ничьей власти не признают… Что старуха, скоро, что ль, чай? – крикнул он за перегородку.
– Сейчас, родимый, – отозвалась жена Зимовейскова.
– Чаем, Семен Данилович, напою, накормлю, чем Бог пошлет, да и езжай с Богом. Прости, Христа ради, нельзя. – И старик, понизив голос, продолжал: – У меня, внизу, писарья полковые. Проснутся, дознают, что ты у меня… беда. И тебе и мне несдобровать. Тут один другому… такой сыск! все чего-то боятся, никто никому не верит.
– Да, вчера у Сархаладыка Камрадова в кибитке пулемет искали.
– Боятся.
– Да чего же они-то боятся?
– А всего. Все им снится опасность. Тут сколько мальчиков кадетов да офицерьев, сказывают, убили.
– За что?
– Против народа идут.
– Истинное наваждение.
– Да вот поди ж ты!
Старик и рад был дорогому гостю, и боялся, чтобы не раскрыли его у него. Он все покрикивал на жену: «Потише, Матреша, да не греми ты, ради бога, посудой».
– На ледник сходить, что ль, за молоком-то, или в кладовку?
– Нет, не ходи лучше, старая, – услышат.
– Да как же так без молока-то? – слезливо моргая старыми глазами, говорила старуха.
– Семен Данилович простит. Экое время, время-то какое, и гостя принять как следует нельзя. Подай, Матреша, хотя варенья к чаю. Там, кубыт, ежевика у нас осталась.
Чувствовал Семен Данилович, что не в пору он гость, и рад и не рад ему старый Зимовейсков.
