Дверь распахнулась. В высоком прямоугольнике входа освещенный сзади керосиновою лампою появился затянутый в шинель молодой краском, с пухлыми губами и щеками подушками. Попав из темноты в свет, он заморгал серыми в длинных ресницах глазами, шмыгнул носом, составил каблуки, вытянулся, быстро приложил руку к козырьку и сейчас же опустил ее со строго официальным видом. Отдал «по-советски» честь. Говорить будет по службе.
Все встали.
– Ну, рапортуйте же командиру полка, – строго сказал Выржиковский. – Что там случилось?
– Товарищ командир… – прерывающимся от волнения и скорого бега по лестнице голосом сказал дежурный. – Во вверенном вам полку… происшествие.
– Ну? – нахмурился Выжва.
– Сейчас разводящий, водивший часового к фуражным складам… не нашел его на посту. Пошли с фонарями. Бо́льшая часть склада увезена… На конторке заведующего найдена вот эта расписка в книге об отпуске фуража.
Дежурный деревянно шагнул к Выжве и подал ему листок желтоватой бумаги. Все склонились над ним. На листке четко, вечным пером было написано:
– «Расписка. Принято мною из фуражного склада Р.К.К.А. “Борисова Грива”, для нужд конного партизанского отряда № 67, овса 300 пудов, сена кипового 600 пудов. Белая Свитка. Брат № 163».
– Ах ты, елки зеленые! – воскликнул Корыто. – Вот тебе и филин, Иван Дмитриевич!
– Следы? – грозно крикнул Выжва.
Дежурный его не понял и молчал, вытянувшись и глядя прямо в глаза.
– Следы-то, черт вас всех, сукиных сынов, заешь, следы-то ведь остались? Не иголку унесли, а девятьсот пудов выволокли. На это пятьдесят подвод нужно.
– Там, товарищ командир, – слезливо моргая глазами, отвечал дежурный, – так намело, что пройти то есть даже нельзя… Кругом сугробы… Ничего не видать… Кто… что…
– Кто часовой? – бешено загремел Выржиковский.
– Красноармеец Лавда.
– Вот вам и Русская Правда, тоже созвучие, – угрюмо сказал Корыто.
– Лавда? Это тот, что ли, что в прошлом году черные часы спер?
– Не могу знать… Он не нашей роты.
– Да я его суду Ревтрибунала передам! Все сволочи!.. Предатели!.. – вопил в исступлении Выржиковский. – Михаил Антонович, разрешите тревогу. Мы их сейчас догоним… Обыщем лес. По этой непогоде далеко не уедут.
– Да, да, – топтался на месте, как ученый медведь, Выжва. – Кликните дежурного сигналиста, пусть бежит по батальонам, играет тревогу.
У него и хмель выскочил.
Было шесть часов утра. До солнца было еще далеко, но от напавшего за ночь снега было светло на дворе, куда все вышли в ожидании сбора полка. Мороз крепчал. Вьюга унялась. Только ветер посвистывал у крыльца и шумел в темном бору. Видно: сразу пришла зима.
Во флигелях красными пятнами засвечивались окна. Слышнее становились голоса. Стучали люди тяжелыми сапогами и прикладами винтовок по лестницам. Заспанные, неумытые, неуклюже одетые, в ранцах и патронташах, стали появляться красноармейцы. У конюшен торопливо выводили наскоро заамуниченных лошадей. Пулеметчики выкатывали тачанки. Темными квадратами в сумраке намечались строящиеся роты. Резко раздавались команды старшин:
– Смирно!.. По порядку рассчитайсь!..
Полыхали в зимнем сумраке короткие выкрики расчета: первый, второй… третий… шестнадцатый… двадцатый…
К крыльцу командирской квартиры коноводы вели поседланных лошадей.
Медяник в теплой оленьей дохе с поднятым высоким воротником, точно боярин в охабне, меся ногами в валенках снег, подошел к Выжве, уже влезшему на лошадь.
– Михаил Антоныч, товарищ командир, – крикнул он ему начальственно строго. – Вы куда думаете полк вести?
– Как куда? Надо же поймать эту монархическую белогвардейщину.
– Товарищ командир, есть приказ идти на охрану пути господина комиссара Паца и вы этот приказ обязаны выполнить. Поняли?
– Ничего не понимаю. Да что, Сруль Соломонович, важнее? Уничтожение белогвардейщины или охрана Паца?
– Теперь, – торжественно сказал Медяник, – когда определилась здесь близость Белой Свитки, священный долг рабоче-крестьянской Красной армии охранить товарища комиссара Паца. Я надеюсь, товарищ, что вы меня поняли? Ведите полк к границе и расставляйте охрану от границы до станции Гилевичи. Я сам сейчас санями поеду на станцию. Было бы хорошо, если бы вы предупредили и польскую жандармерию на станции Стобыхва.
– Я распоряжусь, Михаил Антонович, – сказал подъехавший на лошади Выржиковский. – Мы сейчас всем полком по большой дороге дойдем до переезда, а там я направлю 1-й и 2-й батальоны к границе, а 3-й к Гилевичам. Сам на дрезине поеду и расставлю посты. Не извольте беспокоиться, Сруль Соломонович. К ночи люди займут линию, переночуют в путевых сторожках, а с рассветом все командиры осмотрят путь и ни одна мышь не подойдет больше к полотну.
– Благодарю вас, Иван Дмитриевич. Я-таки на вас надеюсь.
Выржиковский взял под козырек, повернул своего коня и поскакал к полку. Он вызвал батальонных командиров и отдал им распоряжения. Раздалась команда: «Товарищи командиры». Заиграли сигналисты. Смидин нес красное полковое знамя.
– Все готово, товарищ командир, – откозырял Выржиковский Выжве.
– Ведите полк, – сказал угрюмо Выжва и поехал шагом к воротам.
