Глеб ждал. Вдруг окно заслонилось. Чье-то лицо прижалось к стеклам. Глебу казалось, что лицо это синевато-бледное, с огромными, мечущими зеленый блеск глазами. Оно прижалось, отошло от окна и снова прижалось. Ладони с растопыренными пальцами нажали на створку, и окно бесшумно распахнулось. В него продвинулась голова в растрепанных черных волосах, темным венцом окружавших белое лицо. Глебу показалось, что в окно точно вплыла, подобно призраку, женщина.
«Суккуба…»
С бьющимся сердцем Глеб приподнялся на постели. Он закрыл глаза, чтобы прогнать наваждение, и, когда раскрыл их, над ним склонялась фигура женщины. Платок сбился назад и висел на шее. Растрепавшиеся короткие волосы обрамляли бледное лицо. Баранья шуба распахнулась, под ней была белая до колен рубашка. На ногах валенки. Между валенками и рубашкой были видны прекрасные молодые колени.
Совдепка… суккуба… Кто бы ни была она, живая женщина или страшная ларва, вызванная его воображением, она была желанная. Глеб охватил руками стройные ноги и прижался пылающими щеками к мраморному холоду колен. Он ни о чем не думал. Он привлек ее к себе и повалил на постель… Она поддавалась ему легко и гибко, с беззвучным, странным играющим смешком. Она приблизила к его губам свои свежие, упругие губы, и он ощутил твердую прелесть ровных, крепких зубов. Все позабыв, он овладел ею.
Глеб лежал рядом с Совдепкой и не спал. Она спала крепко и под утро тихо всхрапывала.
Да, конечно, это не суккуба. Суккубы вряд ли храпят. Они исчезают под утро. Ее надо будить, скоро день, и будет нехорошо, если ее застанут у Глеба.
В рассветном, тусклом, сером свете лицо Совдепки казалось совсем белым. Темные тени легли под глазами, брови были нахмурены и что-то жесткое, грубое и злобное сквозило в ее чертах. Большой приоткрытый рот казался черным. Она была совсем не так красива, как казалась вчера. Она лежала, накрывшись свиткой и одеялом Глеба. Глеб нагнулся и смущенно поцеловал упругую щеку. Женщина вздрогнула и проснулась.
– Что, пора?.. – прошептала она. – Сейчас… одну минуточку.
Она обхватила Глеба за шею голой горячей рукой, заставила лечь рядом и молча лежала с открытыми большими глазами. Он ждал упреков. Она потянулась, сладко зевнула. Зажмурилась, зевнула еще раз. Шмыгнула носом.
– Дай сигаретку, – сказала она.
Медленно раскурила, пустила дым через ноздри, улыбнулась, посмотрела на Глеба.
– Ну что, Володя?… – сказала она, насмешливо глядя в глаза Глебу. – Забыл, видно, свою Светлану?
Глеб вскочил на ноги.
– Что ты говоришь, Пульхерия?.. Я вовсе не Володя… Какая Светлана?
– Полно, милок. – Пулечка затянулась папироской. – Полно, дружочек… Я все знаю, я знаю теперь, что ты Владимир Ядринцев, и я тебе что-то принесла от твоей Светланы.
– Я – Глеб Сокол…
– Ладно, милок. Я знаю отлично, что тут секрет… и тайна… Я уважаю эту тайну… Но… когда я уезжала из города, мне поручили разыскать Ядринцева и передать ему письмо Светланы.
– Письмо Светланы? – пробормотал Глеб. – Но ее нет на свете…
Он быстро одевался. Дело принимало такой оборот, что ему сразу стало неловко быть неодетым. Пулечка, однако, явно не замечала этого. Она спустила с себя шубку и села на подушку, расставив голые ноги. Она почесала волосы, пригладила их ладонями и стала что-то искать в кармане шубы. Наконец, вынула смятый, давно ношенный конверт и подала его Глебу. На нем рукою Светланы было написано:
«Владимиру Всеволодовичу Ядринцеву. От графини С. Сохоцкой».
Глеб посмотрел на письмо.
– Это письмо не ко мне, – сказал он.
– Тут написано, кому, – лениво сказала Пулечка и почесала одну ногу о другую. Это движение было так вульгарно, что Глебом овладела невольная брезгливость.
– Одевайся, пожалуйста.
– Ладно. Где у тебя тут можно помыться?
Глеб принес ей воды и глиняную чашку.
Она медленно мыла лицо и руки и сквозь плеск воды спросила:
– Ты говоришь, письмо не тебе? А где же Ядринцев?.. Меня просили передать. Сказали, он в Боровом. Очень просили.
– Кто дал тебе это письмо?
– Одна дама. Уже на вокзале… Ты знаешь, когда я бежала от «них», – Пулечка очень искусно сделала брезгливое движение отвращения, – и перешла границу, меня отправили в город. Там я познакомилась с разными нашими эмигрантами… Только там мне не очень понравилось… Ничего они не делают… А у меня папу убили, маму замучали… Я мстить хотела… Меня и направили сюда.
– Кто?
– Этого я не смею сказать… Не знаю… От Белой Свитки.
– А письмо откуда?
– Я уезжала. Пришли меня проводить… Подошла одна дама… в трауре…
– Блондинка или брюнетка?
– Не заметила… Седая… Да, седая… Дала это письмо. Сказала: отыщите кого-нибудь из Ядринцевых. Полковника или его сына, Владимира. Они оба там должны быть. Передайте это письмо. Оно очень важное…
– Светлана Сохоцкая давно умерла… Еще осенью.
– Ничего я не знаю, – сказала Пулечка. – Если это письмо не тебе, так отдай его мне.
– Нет, я его не отдам.
Пулечка натянула на босые ноги валенки, надела шубу и стала повязываться платком. Теперь она не сомневалась, что перед нею Ядринцев. Она ничуть не стремилась вернуть себе письмо. Напротив, ей было надо, чтобы он его прочел.
