На дачном участке росла клубника, которая часто занимала мысли Леночки. Вот и сейчас, стоя на крыльце и хитро поглядывая по сторонам, и убедившись, что Олимпиада Савельевна её не видит, девочка тихонько перескочила три ступеньки вниз и прошла к грядкам. Так было всегда: стоило бабушке отвлечься, как внучка, решив немножко побаловать себя, уже срывала спелые ягодки и с нескрываемым удовольствием отправляла их в рот одну за одной, смачно пережёвывая.
Отвлёкшись от приготовления обеда, Олимпиада Савельевна заметила в окне, как Лена, затаившись, сидит в грядках с клубникой, срывая самые крупные красные ягоды.
Бабушка вышла из кухни и направилась к крыльцу. На стене одной из комнат дачи висел большой портрет Константина Ивановича. Каждый раз, проходя мимо, Олимпиада Савельевна бросала еле заметный взгляд в его живые блестящие глаза, полные нежности и заботы. Она всегда ощущала его незримое присутствие рядом.
– Ленка! Ты чего там делаешь? Опять клубнику ешь? Я деду собиралась в больницу отвезти! Поди, самую крупную там выбираешь! – крикнула бабушка внучке.
– Дед всегда мне говорил – ешь самую крупную, самую красивую! – ответила девочка, радуясь очередной заброшенной в рот ягодке.
Речь шла о Павле Феофановиче, которого все называли Пал Феофаныч. После войны бабушка, овдовевшая в сорок третьем и оставшаяся одна с двумя маленькими детьми, вышла за него замуж. Говорили, что он был другом Константина Ивановича. Леночку Пал Феофаныч очень любил и всегда, как видел её, дарил большую шоколадку «Алёнка». Но клубнику Леночка, видимо, любила больше всяких шоколадок.
А радио на кухне продолжало играть: «только у любимой могут быть такие необыкновенные глаза…».
«Что я скажу твоим домашним, как встану я перед вдовой? Неужто клясться днём вчерашним…» – стихи Булата Окуджавы возвращали Олимпиаду Савельевну в кошмарные воспоминания того дня, когда она узнала, что её любимого Кости больше нет. Всё померкло вокруг. И тогда ей казалось, что жизнь окончена. Но нет, она продолжалась в двух маленьких детях, которые носили его фамилию.
–
В финале радиопередачи заиграл марш «Прощание славянки». Руки Олимпиады Савельевны резко задрожали и выронили кухонный нож на скатерть.
Перед глазами вновь поплыли воспоминания: вокзал, поезд, крепкий поцелуй… Такой крепкий, какого прежде никогда не было. И взгляд… Взгляд, который невозможно было забыть, который мог оказаться последним… и действительно стал последним. Почти лихорадочные объятия, из которых невозможно было выпустить. Невозможно было отпустить…
Женщина прикрыла тонкими пальцами рот, пытаясь сдержать подкатывающий к горлу спазм, знакомый ей с того самого дня, когда она узнала о гибели мужа. Но руки предательски тряслись всё больше, а воздуха в лёгких становилось всё меньше. Олимпиада Савельевна горько заплакала.
