Самуил Маркович вышел на улицу, убедился, что за ним никто не следит, и, чтобы случайно не встретить знакомых, ушел из центра. На тихой улочке он увидел массивное темное здание с большим «маген-давидом» над входом. «Синагога!» Самуил Маркович забыл о еде.
В окне маленькой пристройки, как нарисованные, горели две свечи. Евреи встречали Субботу.
Из глаз Самуила Марковича потекли слезы. Он вспомнил субботние свечи в родительском доме. Они стояли на столе рядом с еще теплой халой, накрытой белоснежной салфеткой с вышитым на ней золотыми нитками «Шаббат»[21]. Когда мама молилась, она закрывала лицо руками, а после молитвы разводила их в стороны, будто отгоняя от семьи все беды. Мать с отцом зарубили петлюровцы. Кто теперь отгонит от него беду?
Самуил Маркович вернулся к Рите. Она уже была дома и увлеченно говорила с кем-то по телефону. Увидев Самуила Марковича, она бросила трубку и прижалась к нему, обдав запахом ее любимых французских духов «Коти».
— Папуля, милый, как я по тебе соскучилась!
Она обвила его шею руками и подставила губы для поцелуя.
— Ой, майн кинд, мне сейчас не до того.
Самуил Маркович осторожно разжал Ритины руки и плюхнулся на тахту.
— Что случилось? У нас неприятности? Я принесу твою пижаму. Хочешь, я сделаю твои любимые блинчики?
— Нет, майн кинд, какие сейчас могут быть блинчики. У нас нет времени. Слушай меня внимательно. Из-за моей фирмы я попал на крючок к опасному человеку, и нам надо скрыться. Исчезнуть из Берлина. В Померании у меня есть домик. Получил во время инфляции от одного немца в счет долга. Там мы и спрячемся. Переждем, пока кончится этот мешугас.
Побледнев, Рита отошла к зеркалу и поправила прическу.
— Я никуда не поеду.
— То есть как?
— Я не хочу нигде прятаться. Не хочу уезжать из Берлина. Не хочу терять свой салон. Я хочу выпускать свой журнал. Хочу бывать на приемах. Езжай один, а я буду тебя ждать.
— И сколько ты меня будешь ждать?
— Вечность.
— Вечность — это много, — вздохнул Самуил Маркович.
Он вынул из портфеля четыре банковские пачки и дал их Рите.
— Спрячь деньги в надежное место и не транжирь их. И перестань кормить всю эту литературную ораву. Никаких евреев, никаких русских — только немцы. Чтобы в случае чего они за тебя поручились. Тогда тебя никто не тронет.
Рита широко раскрыла глаза.
— А кто меня может тронуть?
— Гестапо, майн кинд. У них все иностранцы на учете. Когда смогу, приеду тебя навестить. Сама меня не ищи и не пиши. Адреса не оставляю. Если кто-нибудь меня будет спрашивать — я тебя бросил и эмигрировал в Америку.
— Ты меня бросил?
— Дурочка, это же для блезиру. Я тебя очень люблю.
Он взял с туалетного столика пустой флакончик из-под духов и сунул его в карман.
— Буду вспоминать твой запах.
Рита бросилась целовать Самуила Марковича.
— Ты — мой золотой, самый хороший, самый любимый!
Когда Самуил Маркович ушел, Рита провела по щекам пуховкой, закурила и сняла трубку.
— Сереженька? Приезжай. Одна, одна. Нет, не придет. Он уехал. Насовсем. Жду.
С самого утра у Домета было хорошо на душе. Он даже принес розу вечно недовольной секретарше майора Гробы. Она была потрясена его галантностью и спросила, что случилось.
— Ничего, иду на вокзал встречать брата, — сказал Домет. — Если я понадоблюсь майору, скажите, скоро вернусь.
— Конечно, герр Домет, — заверила секретарша, нюхая розу.
На вокзал Домет приехал за полчаса до прихода поезда, сел на скамейку поближе к выходу с перрона и успел просмотреть газету.
«Салим приезжает! Слава Богу, что он поддался на мои уговоры перебраться в Берлин. А какая работа его ждет! Майор Гроба нашел для Салима место научного сотрудника Академии геополитики, где он будет читать лекции по истории арабского национального движения. Наконец-то рядом со мной будет хоть одна родная душа. Последние годы мы редко встречались. Разве что кто-то из нас залетал ненадолго в Палестину навестить мать».
Азиз и Салим дружили с детства, а теперь их связывала еще и духовная близость. Отец в шутку прозвал своего среднего сына «Серединкой».
«Салим, Салим, сколько мы не виделись! Ты — в Египте, я — в Ираке. Ты — в Палестине, я — в Германии. Наконец-то встретимся».
— Салим!
— Азиз!
— Серединка, это ты?
— Нет, это не я, — засмеялся Салим.
Они обнимались и целовались так, что чопорные немцы стали на них коситься.
Салим не походил ни на отца, ни на старшего брата. У него не было тяжелого отцовского подбородка, не был он и коренастым, как Азиз. Наоборот — поджарый, высокий и светлокожий. А ведь всю жизнь прожил на Ближнем Востоке. Он вообще скорее походил на европейца, чем на араба. Вот, кто как раз попадал под требования арийского типа, которые Азиз вычитал в клубе «Гитлерюгенда».
Братья поехали на квартиру, снятую Азизом. У него даже был телефон экономки, если она понадобится Салиму.
Пока Азиз заваривал принесенный с собой чай, Салим открыл портфель и вынул пакет, завернутый в фольгу.
— Азиз, посмотри, что я привез!
Азиз развернул пакет и просиял.
— Мамин пирог! А посмотри, что я припас!
Азиз достал бутылочку «Бордо» и открыл ее.
— С приездом! — братья чокнулись.
