Точного ответа на поставленный вопрос она не знала, но это её не смутило. Вспомнив о хранящихся в Париже эталонах, Фортуна звонким голосом отчеканила, что одна лошадиная сила — это та сила, которая развивается лошадью высотой в метр и весом в один килограмм. После чего она сочла нужным упомянуть, что эталон этого страдающего тяжёлой дистрофией пони храниться в «Палате Мер и Весов» в Париже. Нельзя сказать, что её ответ не произвел впечатления на экзаменаторов, но и в этот раз она провалилась.
На фоне несчастной любви к учёбе у медсестры появились и проблемы в личной жизни. Как-то Бух-Поволжская, встретив медсестру, поинтересовалась, отчего это Фортуна такая грустная.
— А Вы когда-нибудь видели глаза Вашего мужа, когда Вы делаете минет? — ответила она вопросом на вопрос.
— Пока нет, — созналась Варвара Исааковна.
— А я вчера подняла глаза дух перевести, а в дверях муж стоит, — поведала Фортуна.
— Значит, у Вас есть любовник, — сразу догадалась Бух-Поволжская, — от встречи моего мужа с моим же любовником у меня также остались тяжёлые воспоминания. Однажды, когда я была совсем юна и доверчива, за мной очень красиво ухаживал один молодой человек. В конечном счете, я ему отдалась. И надо же такому случиться, под утро вернулся из командировки муж. Увидев его, мой поклонник простонал: «Боже мой, какое счастье!». И на его ресницах блеснули слёзы.
Сражённая в самое сердце таким вероломством я застыла в форме греческой буквы &. Но я никогда не отчаивалась и терпеливо ждала своего принца. И, в награду за моё терпение, судьба подарила мне его в лице Мустафы.
— Всегда готов! — с интонациями юного пионера отрапортовал шейх.
— А действительно, Мустафа, — голосом полным сопереживания спросил Пятоев, — скажите мне как гусар гусару. Вы бы предпочли провести ночь с несравненной Варварой Исааковной или две ночи с необъезженным ишаком?
— Варенька — это конечно Варенька, — произнес после короткого, но интенсивного раздумья шейх Мустафа, — но и две ночи любви — это две ночи любви.
Чувствовалось, что вопрос Пятоева поставил шейха перед неразрешимой нравственной дилеммой. Воспитанный на полных музыки и уверенности в победе исламского оружия фильмах киностудии Антисар, Мустафа привык к тому, что если на стене висит ружьё, то к концу фильма оно обязательно будет танцевать и задушевно петь звонкими голосами девочек-бедуиночек о законных правах арабского народа Палестины уничтожить Израиль. Для него всё всегда было ясно с самого начала и любому развитие событий было предопределено заканчиваться мусульманским «the happy end» (счастливым концом). Но острейший конфликт хорошего с ещё лучшим, над которым постоянно билось искусство мусульманского реализма и который прозвучал в, казалось бы, чисто философском вопросе Пятоева, не имел простых решений. Шейх это понял сразу. Судьба ещё никогда не ставила перед ним таких неразрешимых, с идеологической точки зрения, задач. Давно замечено, что когда в обществе назревает мировоззренческий кризис, поднимают голову мистика и суеверия. Этому настроению поддался и шейх Мустафа.
— А не обратиться ли мне к народной целительнице? — неуверенно произнёс он, — практикуемые ею методы, как я припоминаю, не меняются много лет, но неизменно остаются очень плодотворными. Мне думается, что мы всё ещё страшно далеки и от народа, и от его подлинных лидеров. Пришло время исправить эту трагическую ошибку.
Но Пятоев сегодня отчего-то был особенно настойчив:
— Если сегодня гороскоп сулит Вам новые сексуальные приключения, вы не должны обольщаться. А теперь представим себе, что после двух ночей любви, буквально на следующее утро Вы попадаете в ласковые руки соскучившейся по Вас милейшей Варвары Исааковны…
— А что в этом предосудительного? — спросил Мустафа и посмотрел на Пятоева чистым взглядом невинного младенца.
— Не могли бы Вы, милейший шейх, раскрыть нам секрет, — позволил себе полюбопытствовать Борщевский, — отчего Ваши пошлости дамы воспринимают с таким восторгом, а доктор Лапша, который явно тяготеет к приличным манерам, постоянно подвергается разного рода санкциям за бестактные высказывания в сексуальной сфере?
— Я могу отвечать только за себя, — отчеканил шейх Мустафа, — лично у меня, насколько бы неприличными не были мои высказывания, слово никогда не расходится с делом. За это народ, и в первую очередь женщины, меня любит. Что же касается пресловутого доктора Лапши, то мне кажется, и я думаю, что товарищи со мной согласятся, тут двух мнений быть не может. Сексуальная нечистоплотность и мусульманский кинематограф несовместимы! Точка!
— И действительно, — продолжил мысль предыдущего оратора доктор Лапша, — как я могу не гордиться своими пациентами, сформировавшимися как личности в стенах вверенного мне отделения. И в первую очередь это касается такого яркого деятеля культуры и признанного политического лидера, каким является шейх Мустафа.
