Дело о раздевании больничным раввином супруги будущего мэра Офакима получило большой общественный резонанс. Костик поставил вопрос перед политсоветом Русского Еврейского Национального Фронта о проведении массовой демонстрации протеста на центральной площади родного города под антирелигиозными лозунгами. В колонне демонстрантов, состоящей из пациентов Офакимской психиатрической больницы, должны были нести чучело больничного раввина. По мысли Костика, чучело предполагалось сжечь перед домом доктора Лапши. Антонио Шапиро дель Педро, в свою очередь, хотя выступил в защиту доктора Лапши, но сжигание его чучела одобрил. При этом он назвал доктора Лапшу «кровопийца». Главный врач психиатрической больницы, в беседе с доктором Лапшой, в последний раз указал заведующему отделением судебно-психиатрической экспертизы на недопустимость пренебрежением правилами общественной морали и в категорической форме потребовал сделать соответствующие выводы. Но больше других, как и следовало ожидать, аморальным поведением доктора Лапши была возмущена видная защитница сексуальных прав национальных меньшинств и известная хранительница моральных устоев, Варвара Исааковна Бух-Поволжская.
— Аллах велик, а представили правящих классов всегда безнравственны в силу своего загнивания, — блеснула она цитатой от шейха Мустафы, одной из первых узнав о новаторских методах работы больничного раввина с паствой, — Мне пришлось много повидать на своём веку, но поведение доктора Лапши вызывает у меня содрогание. Я актриса. И для меня представитель правящего класса — это, прежде всего, режиссёр. Много лет назад, когда я была немного моложе, мной увлёкся работник обкома партии, отвечавший за идеологию. В это время в нашем театре преступили к работе над пьесой повествующей об ударном труде на ткацкой фабрике. На ведущую женскую роль прочили супругу главного режиссёра. Для своего возраста она хорошо выглядела, но как актриса, разумеется, была бездарна. В дальнейшем выяснилось, что главный режиссёр не смог устоять перед обаянием второго секретаря обкома партии, было принято политически верное решение, и роль юной ткачихи-ударницы по праву досталась мне. Распределяя роли на общем собрании коллектива театра, обращаясь ко мне, главный режиссер спросил:
— В этой пьесе вам предстоит сыграть роль невинной девушки. У вас есть какой-то опыт в этом отношении?
Мне было очень обидно. Создание образа ткачихи-ударницы должна была стать моей первой работой на театральной сцене, но в своей способности к перевоплощению сомнений у меня никогда не было. До прихода на театральные подмостки я выступала в Казанском цирке лилипутов, где работала в номере мальчика с великолепной памятью. Наш номер состоял в следующем.
Шпрехшталмейстер по фамилии Иванов, под тревожную барабана, объявлял о выходе на арену мальчика с феноменальной памятью. Выходил мой партнёр, полный пожилой лилипут, выпивал графин воды и молча уходил за кулисы. После чего шпрехшталмейстер вновь объявлял его выход. Мой партнёр вновь выпивал графин воды, иногда икал, и с достоинством удалялся. Недоумение публики нарастало. Вновь повторялся эпизод с графином воды.
И, наконец, когда напряжение зрителей достигало предела, оркестр играл туш, и, во всём блеске своего великолепия появлялась я. Элегантно двигаясь по арене, я давала возможность публике насладиться моей фигурой. Параллельно с этим я сообщала зрителям, что сейчас вновь на арену выйдет Мальчик с феноменальной памятью и описает всех, сидящих в первом ряду. Меняться местами было бесполезно. Он запомнил всех, у него феноменальная память.
Цирк рукоплескал.
Конечно, это была шутка. Выходил мой партнёр и дарил всем сидящем в первом ряду детям разноцветные шарики. Оркестр исполнял мелодию песни «Солнечный круг, небо вокруг».
Нам аплодировали стоя.
Именно в этом номере меня впервые увидел секретарь обкома партии по идеологии. Мы стали встречаться. Как-то я рассказала ему о своей мечте сыграть роль Дездемоны, но при условии, что у пьесы будет счастливый конец. Мой поклонник обещал всё устроить. Как сейчас помню, он любил декламировать, обращаясь ко мне:
— Я посцала, — нежно вторила я ему.
Мы ворковали как голубки, но наше счастье было не долгим. Я начала работать в областном театре ведущей актрисой, но вскоре его перевели на повышение в Москву, и нам пришлось расстаться. Хотя служению театру я посвятила всё оставшуюся жизнь.
А моего первого театрального режиссёра вскоре с позором отстранили от служения Мельпомене. Заполняя анкету перед поездкой на гастроли в Монголию, он, будучи в стельку пьян, в графе «иждивенцы» написал «государство».
