Когда подготовка к съемкам фильма «Чапаев снова в бою» была окончательно завершена, было принято решение о предоставлении, хотя бы эпизодической роли, представителю коренного населения. На роль казака-белогвардейца, заливающего самогоном свою больную совесть, были выдвинуты два кандидата: офицер безопасности офакимской психбольницы — Израиль Фельдман и больничный раввин. Между претендентами устроили конкурс на лучшее знание российской истории.
— Какое знаменательное в русской истории событие произошло в 1799 году? — спросил претендентов Борщевский.
— Не знаю, — ответил больничный раввин после длительных и плодотворных размышлений.
— А чёрт его знает, — после короткого раздумья отрубил офицер безопасности.
— В 1799 году родился великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин, — сказал Борщевский — А теперь следующий вопрос. Какое знаменательное событие произошло в России в 1812 году?
— А я откуда знаю? — ответил вопросом на вопрос Израиль Фельдман.
— А вы попробуйте вспомнить, — не унимался Борщевский, — Наполеон… Вы вспоминаете? Наполеон пришел…
— Наполеон пришел пьяный, — попытался угадать офицер безопасности.
— По вашему мнению, если кто-то приходит пьяный, это для России знаменательное событие? — съязвил, потерявший надежду, Борщевский. — Может быть, туман развеет служитель культа?
— Я точно не знаю, но, кажется, догадываюсь, — сообщил больничный раввин.
Отлично, — воскликнул Вячеслав Борисович, — я утверждаю вас на роль. Я даже не буду слушать ваш ответ.
Больничный раввин зарделся от удовольствия, но настоял на том, чтобы Борщевский выслушал его догадку.
— Ну, хорошо, хорошо, — великодушно согласился Вячеслав Борисович, — теперь, когда конкурс завершился, я с удовольствием вас выслушаю.
— Наполеон пришел к великому русскому поэту Александру Сергеевичу Пушкину на «бар-мицву».
— А что такое бар-мицва? — спросил потрясённый Борщевский.
— А-а, все-таки я был прав! — обрадовался больничный раввин, — бар-мицва — это красивый еврейский обычай празднования наступления религиозного совершеннолетия. Бар-мицва празднуется у мальчиков в тринадцатилетнем возрасте.
Услышав версию больничного раввина, офицер безопасности побагровел.
— Да вы заранее договорились, — с подозрением глядя на Борщевского, сказал Израиль Фельдман, — до этого невозможно догадаться.
Вячеслав Борисович не стал оправдываться, и нетерпящим возражений голосом пообещал броситься в глубокий омут.
— Вместо того чтобы отвечать по существу, — наступал офицер безопасности, — он пытается заговорить мне зубы. Где он в Израиле видел омут. В нашей стране каждая капля воды на счету. Самый полноводный водоем — это Тель-Авивская канализация.
Но Борщевский был не первый день в кинематографе. Он правильно оценил ситуацию и принял единственно правильное и политически грамотное решение. В фильме «Chapaew again in fight» (Чапаев снова в бою) доброжелательно настроенная критика отметила яркую режиссерскую находку — два брата казака-белогвардейца, заливающих самогоном свою большую совесть. Роль одного казака исполнил больничный раввин, роль другого белогвардейца, значительно более бравого, сыграл офицер безопасности Офакимской психиатрической больницы Израиль Фельдман.
Оба характерных актера были вполне удовлетворены своим кинематографическим дебютом и сообщили Борщевскому, что если ему ещё раз потребуются актеры большого дарования, то пусть он не стесняется. Они всегда к его услугам. Специально для них Вячеслав Борисович придумал актерский этюд, который исполнители ролей казаков-белогвардейцев с удовольствием продемонстрировали присутствующим. Этюд заключался в следующем:
Штирлиц (его роль играл Израиль Фельдман) заходит в темную комнату. Он шарит рукой по стене в поисках выключателя. Вдруг раздается голос Мюллера (ещё одна актерская удача больничного раввина):
«А вот этого не надо, «группенфюрер».
«Шабат», — подумал Штирлиц.
Актерский этюд особенно понравился больничному раввину своей воспитательной заостренностью. Он пребывал в полной уверенности, что Мюллер — это богобоязливый еврей и по субботам не включает свет. Мстительный Борщевский собирался вставить отснятый актерский этюд в очередной фильм о справедливой борьбе палестинского народа. Израилю Фельдману актерский этюд тоже понравился, но он настойчиво требовал от Борщевского хорошего освещения комнаты, чтобы зрители могли рассмотреть Штирлица.
Пока киностудия «Антисар» бурлила в художественном поиске, любимая женщина главы офакимских мусорщиков получила вид на жительство и стремительно остепенилась. Костик рвался к власти в качестве глубоко народного политика, с уважением относящегося к еврейском традициям. Для того, чтобы получить хоть какое-то представление о еврейских обычаях за соблюдение которых он с таким жаром боролся, он все чаще и чаще начинал приглашать больничного раввина в гости.
