«Через две недели после возвращения ко мне домой пришли четыре опера в штатском, не представились, сразу сказали: “Собирайтесь, Алексей”. Я не понимал, в каком статусе нахожусь. Если задержан — то задержан, покажите постановление, а если нет — до свидания! Завязалась потасовочка, в итоге меня схватили под руки и затолкали в машину. Часа два я просидел в районном отделении милиции. Потом повезли в изолятор в Оршу. Формальная причина задержания — якобы меня подозревают в какой-то краже двухлетней давности. В общем, сфальсифицировали… На допросе по этому делу мне не сказали ни слова. Вместо этого: “Ну что, где ты воевать собрался?” Я, конечно, стал все отрицать, мол, ехал в Киев к друзьям. Все три дня, что я провел в изоляторе, меня расспрашивали только про Украину: кого из воюющих беларусов знаю, с кем общался и так далее», — вспоминает Манчинский.
Когда истек срок содержания в ИВС (72 часа до предъявления обвинения), его выпустили. По словам Алексея, адвокат предупредил его: «Леша, имей в виду, они больше не отстанут». Манчинский остановился в квартире брата и начал готовиться к отъезду. У него появляется план: проехать в Украину транзитом через Россию. Конечно, он понимал, что есть риск привлечь внимание ФСБ, но иного шанса попасть на фронт не представлялось — беларуская граница для Манчинского «на замке». За пару дней до того, как он покинул Беларусь, по месту прописки пришло письмо — уголовное дело о краже закрыто. В январе 2015 года Алексей сел на поезд до Гомеля, оттуда до Брянска, а потом на автобусе до украинской границы. Мать о своих планах он не предупредил — сказал, что нашел работу в Москве. Только находясь на фронте, позвонил и признался. Мать его выбор поддержала…
Теперь Алексей собирался присоединиться уже не к «Азову», а к «Правому сектору». Через пять дней после приезда он с группой таких же добровольцев 1-й штурмовой роты 5-го батальона отправился на передовую, в район Авдеевки. Взял себе позывной «Сябар», по-беларуски это означает «друг». «Времени на отдельное обучение не было, нам показывали позиции, как начался сильный обстрел. Вот и первый бой… Так я провел два с половиной месяца, без ротации, весной выехал на полторы недели — и обратно». В составе 1-й штурмовой действовала на тот момент и тактическая группа «Беларусь», однако Манчинский утверждает, что никогда себя к ней не причислял. Хотя его несколько раз звали присоединиться, он всегда отказывался из-за расхождений во взглядах с некоторыми бойцами ТГБ. Летом 2016 года часть бойцов 5-го батальона перешла в состав ВСУ вместе с командиром 1-й штурмовой роты Александром Карасем — другом Подолянином, прошедшим бок о бок с беларускими добровольцами самые тяжелые бои. Но Алексей остался в Украинской добровольческой армии (УДА), возникшей после выхода из «Правого сектора» Дмитрия Яроша, и присоединился к 8-му отдельному батальону «Аррата». «Для меня украинская регулярная армия — тот же совок, я не видел в их поведении отличия от беларуской, поэтому решил остаться добровольцем», — говорил он. Первая его специальность на войне — штурмовик, позже — снайпер. Всего Манчинский провел на фронте более трех лет, с начала зимы 2015-го до апреля 2018-го. Сейчас Алексей прикомандирован к штабу своего 8-го батальона в Одессе, одновременно работает в «Раде громадської безпеки» на общественных началах.
Но вернемся в 2015 год. Тогда дерзкий отъезд Алексея после превентивного задержания повлек за собой быструю реакцию силовиков. Через полторы недели в дом его матери пришли с обыском чекисты. Как рассказала Алексею мать, они не показали никаких документов и не объяснили, по какой статье возбуждено уголовное дело, в рамках которого проводится обыск. «Во время обыска ничего не конфисковали, а спустя пару дней вызвали на допрос в витебский КГБ мою сестру. А ее муж — офицер ВДВ. Я сказал ей, чтобы не отрицала, что я воюю, я ведь этого не скрываю». Родным Манчинского так и не смогли внятно сказать, в каком именно преступлении его подозревают. «Было всего несколько допросов. На одном их них матери показали фото, где стоим мы с сослуживцами, причем на мне балаклава, то есть лица не видно. Мама потом рассказывала, что чекисты спрашивали, узнает ли она меня, а она говорила, что нет, хотя по глазам сразу узнала. Я удивился, как же к ним попала эта фотка, если она была только в моем телефоне, я никуда ее не отправлял? Получается, спецы неплохо работают, раз получили на расстоянии доступ к файлам в мобильном».
