Без малого полторы тысячи слов потребовалось Далю на «человека рода ОН», на толкование понятий, с ним родственных. Но наше внимание задержалось на данном словарном гнезде не по этой причине и не из кичливого осознания своей принадлежности к «роду ОН», нас привлекло... «состояние мужа, мужчины, мужескаго рода или пола вообще», именуемое мужеством.
«Состояние возмужалости, зрелаго мужескаго возраста. Стойкость в беде, борьбе, духовная крепость, доблесть; храбрость, отвага, спокойная смелость в бою и опасностях...»
Искру высек всегдашний заводила Костя Сизых.
— Мужество — дар божий, — изрек тоном завзятого лектора. — Все равно как талант. Музыкальный там или какой еще. Мужественным надо родиться.
— Себя, конечно, причисляешь к числу талантливых? — сел ему на хвост Костя Пахомов.
«Лектор» горестно вздохнул:
— Нет, я от природы человек робкий, а если иногда кидаюсь в пекло, так единственно — стыдно: тебя стыжусь, старшины, Матрены... Не хочу, чтобы все знали, что боюсь.
Подключился старшина:
— Вот и опроверг себя, собственным примером опроверг: мужественными не рождаются, а делаются. Главное — воля.
— И хотенье, — добавил Костя Пахомов, — захотеть еще надо. Не захочешь — никакой стыд не поможет.
— И еще, наверное, — неожиданно для всех подал голос Матрена, — еще, наверное, страх перед жизнью...
Довод был непонятный, но все молчали. Молчали, мне кажется, по той же причине, что и я: боялись спугнуть. Ждали, когда парень сам разъяснит свою мысль.
— Страшно жить будет, если, скажем, сдрейфишь и сбережешь жизнь за счет жизней товарищей. Домой вернешься — а кто ты? Вроде как своровал...
— Очень правильно, — поддержал старшина. — Страх перед будущей жизнью с вечным ощущением, что ты трус, — это очень важная добавка к воле.
«Лектор», впрочем, зачислил Матрену в свои союзники:
— Вот кто прав, так это Матрена. И опять он говорит не о мужестве, а о стыде...
Спор продолжался, однако уже не задевал моего внимания: я размышлял о том, как изменился за последнее время Матрена. Начать с того, что заштопал паленые дыры на ватной одежде. Хотя и неумело, но сразу было видно — старательно. Без понуканий довел до белизны маскировочные куртку и брюки. Взял за правило менять подворотнички.
И вообще выглядел подтянутым, собранным.
Только сосульки категорически не пожелал сбривать. Впрочем, теперь они как-то перестали бросаться в глаза.
Мне подумалось, что напрасно, видимо, продолжаю обходить его, когда формируются отряды разведки или группы для засад на коммуникациях врага. Бездействие — штука коварная.
Но вернусь к Далю. Пришел день, когда было оглашено последнее в томе слово —«ОЯЛОВЕТЬ». Собрались в тот раз на базе, в просторной землянке, незадолго перед тем выкопанной и приспособленной старшиной под каптерку.
Сидели на каких-то тюках, на патронных ящиках. В металлической печурке потрескивали дрова. Обстановка, что называется, настраивающая на лирический лад.
И под этот настрой я читаю:
«Конец втораго тома».
Повисает недоверчивая тишина. Недоверчивая и обиженная.
— Конец? — спрашивает Костя Сизых и вытягивает шею, чтобы взглянуть на последнюю страницу.
Подтверждает вслух:
— Точно: «Конец втораго тома».
— А сколько их всего? — спрашивает у меня старшина.
— Четыре.
— Вот бы остальные достать!
— Да, хорошее было чтение, — вздыхает Костя Сизых. — Хоть начинай весь словарь на второй раз... А может, на стихи перейдем? Каждый по очереди почитает, что в памяти есть.
— Вот и начни, — предлагает старшина.
Костя не стал ломаться:
Костя умолк, и тогда прозвучал незнакомый, сдавленный голос:
— А у меня мать... вместе с домом фашист сжег.
Все обернулись: то был старшина. Опустив голову, сгорбившись, он вышел из землянки.
Костя Сизых проводил взглядом, сказал виновато:
— Разве ж я знал...
— Никто не знал, — перебил Костя Пахомов. — И не узнали бы, не прочитай ты своих стихов.
— Да не мои они!
— И плохо, если не твои!
— Что я — поэт?
— Не поэт, так стань им!
Костя Пахомов умел и любил убеждать, и сейчас требовательно повторил:
— Стань им! А то кому про нашу теперешнюю жизнь написать? Про того же старшину, например?
Костя Сизых смущенно хохотнул — было видно, слова тезки ему польстили, — толкнул локтем сидевшего рядом Матрену:
— А вот Матрену попросим!
Для нас это прозвучало шуткой.
— Про старшину? — переспросил Матрена.
Его слова покрыл хохот. Матрена не обиделся — переждал смех, пообещал:
— Я попробую.
