Шишковал, промышлял белку, мерз в скрадках у глухариных токовищ, засаливал на зиму по бочке черемши, тенетил чердак дома связками сушеных грибов. И все это с одной рукой. Вторую, еще подростком, оставил на кабаньей тропе, не сумев увернуться от клыков секача.
На золото не просился. Шурфы бить и с двумя руками не каждому в обхват. Зато освобождение от службы в армии воспринял как оскорбление: разве не он, по общему признанию, считался лучшим стрелком в окру́ге!
Еще круче обиделся, когда военкомат поставил крест на мечте о фронте. Уходя от военкома, посулился:
— Все одно там буду!
На этом визите к военкому обрывалась легальная часть биографии Николая. Дальше начинался темный лес, куда никто из наших не получил доступа. Мы не имели представления, через какую щель парень протиснулся на фронт, каким образом очутился в начале ноября сорок первого года у нас в лыжной бригаде.
Впервые обнаружил себя в тот день, когда бригада прорывалась на Карельском участке фронта через боевые порядки противника, чтобы обосноваться в лесной чащобе позади его позиций. Во время скоротечной схватки погиб среди других бойцов взвода Виктор Сапунов, второй номер минометного расчета. Костя Сизых, минометчик, уложил прошитое автоматной очередью тело Виктора поверх снарядных ящиков на плоскодонку-волокушу, впрягся в лямку, однако волокуша, угрязнув в рыхлый снег, не отозвалась на его усилия. В этот момент, откуда ни возьмись, вывернулся однорукий парнишонка, сноровисто ухватился за постромки, скомандовал:
— А ну, разом!
Когда миновали смертоносный рубеж и приостановились перевести дыхание, Костя сказал:
— Спасибо, браток! — И не удержался, подивился: — Как это тебя с одной рукой на фронт взяли?
— Почему обязательно «взяли»? Сам взялся.
— В армии так не бывает. Однозначно. Тебя кто в помощь-то ко мне отрядил?
— Говорю же, сам себе хозяин.
— Ладно, кончай барахолить. Ты из второго взвода, что ли?
— Со взводом пока не определился, куда примут, там и буду. Бери вот вторым номером к себе...
Так он у нас и прописался.
Вскоре после того, как мало-мальски обустроились на лесной базе — главным образом в шалашах из елового лапника, — Антон Круглов, ротный санинструктор, резонно полагая, что бивачный быт в медвежьих дебрях не освобождает от необходимости поддерживать санитарное состояние на должном уровне, объявил смотр личного состава. Конечно, будь то на плацу, вышла бы разом вся рота, а тут, на лесной проплешине, не оставалось ничего другого, как топтаться на снегу перед настырным оком вошебоя повзводно.
Когда дошла очередь до нас и Круглов двинулся вдоль строя, я нашел глазами Николая: тот стоял рядом с Костей, справа от него, чуть развернув вперед одно плечо, в то время как другое, с пустым рукавом, укрылось за спиной у Кости.
— Что-то я тебя не припоминаю, — остановился санинструктор напротив нашего приемыша. — Фамилия?
— Односторонцев я.
— Односторонцев? Ха, Односторонцев он. А не Одноруков, случайно?
Кровь схлынула у парня со щек, резко обозначив обычно приглушенные скулы, но он сдержал себя. Вступился Костя, сказал, подрагивая кадыком:
— Не глумись над увечьем, Антон, мы не для того здесь построились!
— Мне лучше знать, для чего построились. А вот откуда в строю лица, которых нет в списочном составе? Как бы не пришлось с комроты объясняться. А то и с комбатом... Кстати, вон и комбат, легок, как говорится, на помине.
Я оглянулся: между стволами елей хорошо просматривался в окружении сугробов свежий взгорбок щебенистого грунта над штабной землянкой, от нее пружинисто косолапил по направлению к нашему строю капитан Утемов. Санинструктор вскинул вихлястую руку, сделал перед лицом у Кости замысловатый вензель и, сорвавшись с места, устремился бабьей иноходью навстречу комбату. Я понял, не миновать объяснения.
Комбат, оказалось, целил мимо нас, в расположение хозвзвода, чьи шалаши кучковались тотчас за проплешиной. Заглотнув на ходу нашептывание санинструктора, сделал мне знак подойти, а когда приблизился, угрюмо буркнул:
— В двух словах и без соплей, а то злость из меня выпустишь, а без нее к этим прохвостам можно и не ходить.
Отстранил семенившего сбоку санинструктора, дал мне возможность пристроиться на его место и приготовился внимать моему докладу, тоже не сбавляя шага. Однако на пересказанном мною со слов Кости эпизоде с волокушей будто споткнулся:
— Покажи мне его! — потребовал, останавливаясь напротив строя. — Где он, твой таежник?
Из-за спины у него вывернулся санинструктор, брызнул угодливой слюной:
— Вон он, вон, за спиной у Сизых таится. — И крикнул, обращаясь к Николаю: — Эй, новенький, выйди из строя, комбат будет с тобой говорить!
Тот остался на месте, произнес, белея скулами:
— У меня свой командир, — посунулся подбородком в мою сторону, — прикажет — выйду.
Комбат усмехнулся, сам подошел к шеренге.
— Грамотное суждение, — не то съязвил, не то одобрил. — Ну, а что скажешь насчет своей контрабанды?
Парень насупился, открыл было рот, но тут же захлопнул — мне показалось, поймал на взлете матерок.
