Не случалось раньше и такого, чтобы на обдумывание очередного хода наш первый призер потратил без малого пятнадцать минут. Но положение белых оказалось безнадежным.
— Похоже, быть вам сегодня полковником, Сан-Палыч!
Игорь улыбался, а в голосе звучала обида. Поражение захватило врасплох, слишком безоглядно верил он в свою звезду. Правда, впереди оставались еще две партии, но...
Нет, а какой стороной повернулся к свету старик!
И все же я удержался — не сказал про обман. Решил так: перед началом второго тура отзову под каким-нибудь предлогом Валерку, и его подопечный, оставшись без подсказки, сам себя разоблачит.
Встречу назначили на следующий день, однако доктор не появился. Вместо него пришла мама-Лида.
Она была необычно бледна, под припухшими глазами оттиснулась бессонная ночь.
— Я к вам, Игорь...
Тот вскинулся на подушках: никогда прежде сестра не называла кого-либо из нас по имени или фамилии — обращалась подчеркнуто официально: «Больной, не закрывайте рот...», «Больной, возьмите салфетку...»
— Я к вам: доктор просил передать это...
На серое одеяло опустился голубой фланелевый «патронташ».
Поверх легло сложенное солдатским треугольничком письмо.
Она повернулась уйти.
— Постойте, сестра, — Игорь сел в постели, положил руки на «патронташ», — зачем Александр Павлович...
— Сердце, — выдохнула мама-Лида, не дав договорить, — сердце...
Набрякшие веки дрогнули.
Закрыв лицо руками, она выбежала из палаты.
...Мы были не в состоянии поехать на кладбище, попросили маму-Лиду заказать от нашего имени венок. Текст для траурной ленты составили такой:
«Дорогому Сан-Палычу — Человеку, Шахматисту, Охотнику».
— Надо изменить, — сказала мама-Лида, возвращая листок, — доктор не был охотником. Никогда. Придумывал все... В книжках выискивал...
Война взяла у этого человека четверых сыновей. Сообщение о гибели четвертого ожидало его дома после партии с Игорем. Сообщение и вещи сына, присланные из части, где тот воевал.
Среди вещей обнаружились две пешки из слоновой кости. Одна полностью готовая, вторая подверглась лишь предварительной обточке.
В молодости Александр Павлович работал на Севере, и благодарные пациенты подарили ему на память кусок мамонтового бивня. Младший сын доктора выточил из него шахматные фигуры, а уходя на фронт, взял с собою заготовки последних пешек, которые помешала закончить дома война.
Школа как школа: трехэтажное типовое здание с широким устьем входа, с просторными окнами, с традиционным палисадником, обособившим его от улицы. Я не учился здесь, но когда доводится пройти мимо, сердце наливается тяжестью, а глаза ищут седьмое, восьмое, девятое окна (если считать от левого утла) на третьем этаже: там располагалась наша палата.
И еще неудержимо тянут к себе два окна внизу, рядом с раздевалкой: комната тут отдана музею. Если подойти ко второму окну, на маленьком столике у стены можно увидеть плексигласовый колпак, склеенный из отдельных пластин самими ребятами. Колпаком накрыта потрепанная картонка с изображенным на ней шахматным полем, на поле выстроены в боевом порядке фигуры, сработанные из слоновой кости.
А в центре картонки, между противостоящими друг другу рядами войск, лежит тетрадный листок, сложенный треугольничком, — так во время войны складывали фронтовые письма. На треугольничке — ни адреса, ни почтового штемпеля, только надпись: «И. Соловьеву».
Сколько времени прошло с той поры? Счет уже не на годы — на десятилетия, треугольничек пожелтел, бумага, наверное, сделалась ломкой, и вздумай кто-нибудь развернуть... Впрочем, в этом нет надобности: фотокопия, заключенная в рамку, висит на стене над колпаком.
Торопливые строчки, прыгающие буквы:
Солнце не щадило себя.
Впрочем, как и полагалось в этих местах этой порой: на сталинградской земле дозревал июнь.
Надо думать, жара не мучила бы столь сильно, будь на нем вольная, с открытым воротом рубашка, а не этот глухой китель. Парадный маршальский китель с полной выкладкой орденов. Тяжелый, как средневековая кольчуга.
И еще — фуражка, тоже плотная и тяжелая, с массивным, окантованным бронзой козырьком.
— Спечетесь, товарищ маршал, — предупредительно озаботился водитель гостевой «Чайки», одновременно демонстрируя свою распашонку. — По этакой жаре — самое бы то.
