Инженер уезжал на два дня в город, и во время этой отлучки остававшийся за него старший техник принял из расформированной геологоразведочной партии освободившегося сезонника — пожилого и угрюмого на вид человека. Возвратившись накануне вечером в село, где базировался отряд, инженер не успел даже толком разглядеть новичка, лишь поневоле обратил внимание на броскую лисью шапку. Выходит, ее владельцу как раз и не повезло.
— Как получилось-то? — спросил огорченно, направляясь к костру.
Ребята обрадовались, увидев его, а Саша Мироненко поспешил навстречу, увлек обратно на опушку.
— Куда ты меня тянешь? — удивился инженер.
Старший техник подмигнул заговорщически:
— Покажу, где это произошло.
Парню не терпелось, догадался инженер, сообщить что-то с глазу на глаз.
Прыткий, длинноногий, Саша ломил по кустам так, будто ходьба без дорог была в удовольствие. Инженер уступал в росте, да и вообще бессмысленные гонки всегда выводили из себя, он не сдержал раздражения:
— Вечные у тебя фантазии!
— Так ведь дело какое, Эдуард Антоныч, — остановился наконец тот, — не просто здесь...
— Что не просто?
— Человек этот, — Саша кивнул в сторону костра.
Принялся рассказывать, как утром, когда затемно еще отряд ехал с базы на трассу, сгрудившись в обтянутом брезентом кузове грузовика, новичок, оказавшийся рядом с Сашей, начал расспрашивать об инженере — тот ехал в кабине, — как, дескать, зовут-величают, откуда родом; Саша ответил, ясное дело: почему не удовлетворить законное любопытство нового в отряде человека?
— А потом, когда я сказал, что детство вы провели в Могилеве, где, кстати, вас застала война, он переспросил: «В Могилеве?» Странно как-то переспросил. Тут я чиркнул спичку, чтобы прикурить, глянул на него, а он сам не свой сделался: лицо посерело, а глаза... Ну, как у волка, когда его флажками обложат.
— Ай-ай-ай, — улыбнулся инженер, растирая ладонями настывшее лицо. — А тигров тебе не приходилось обкладывать?
Саша качнул укоризненно головой:
— Эдуа-ард Антоныч!
— Хорошо, хорошо, я весь — внимание.
— Как на место давеча приехали и вы с пикетажистами ушли по трассе, мы тоже за свое, конечно, дело принялись. И он с нами, это самое. Только поработал, поработал — вид подает: вроде живот схватило. Ну, и в этот, конечно, колок. А я, поскольку заподозревал неладное, — следом. Гляжу, он в колке и задерживаться не стал, прямиком — в согру. Я кричать, звать — вроде не слышит. Верником, убежать намерился. А тут и угодил в трясину. Ее снегом припорошило, не разглядеть — он и угодил...
— Гм, — произнес инженер, — н-да.
Возвратились на поляну. Пострадавший уже начал одеваться: брюки успели подсохнуть. Оставалось досушить портянки и валенки.
— Как чувствуете себя? — поинтересовался у него инженер и добавил, извиняясь: — Простите, не запомнил вашу фамилию.
— Сапрыкин я, — глухо отозвался новичок, не поднимая головы. — Вы не цацкайтесь со мной, идите работайте, я догоню по следам.
— Да, пожалуй, — согласился инженер.
Снял полушубок, раскинул у костра.
— Перебирайтесь на него, — сказал Сапрыкину, — пусть ребята свои забирают.
Оглядел парней, подмигнул Саше:
— Выходите на трассу, я побуду — помогу Сапрыкину досушиться... Топор оставьте, надо еще дров подрубить.
Парни молча оделись, собрали инструмент. Саша еще потоптался возле костра — ему явно не хотелось уходить, — но инженер недвусмысленно кивнул в сторону трассы, и старший техник пошагал вслед за остальными.
Инженер взял топор, отошел к дальнему концу валежины, служившей сиденьем. Ствол оказался наполовину сгнившим, инженер отрубил без больших усилий порядочный кусок, вернулся с ним к костру, положил на раскаленные угли. Костер поперхнулся, окутался дымом.
— Ничего, сейчас разгорится, — пообещал, отправляясь за новой чуркой.
Уже начав тюкать топором, оглянулся — что там с костром? — и невольно обратил внимание, как Сапрыкин, державший над жаром валенки, вскинул, уклоняясь от струи дыма, голову и смешно сморщил нос.
Нос... Инженеру вдруг показалось, будто Сапрыкин не просто сморщил его, а свел глаза к переносице, ловя в фокус самый кончик носа. Как бы проверяя, все ли на этом самом кончике в норме. Мгновенное, почти неуловимое движение, этакий машинальный импульс, но инженер ухватил его.
В самом деле ухватил или это лишь показалось ему?
У инженера сбилось сердце, зачастило, барахтаясь в мгновенно прихлынувшей волне воспоминаний. Лишь одного человека с такой странной причудой — ловить глазами собственный нос — встречал он в своей жизни.
Опустив в снег топор, распрямился и, уставясь на Сапрыкина, медленно, точно во сне, двинулся к костру.
Отец ушел на фронт при первых сполохах. Дома остались мать, шестилетняя Люська и он, Эдик. Ему выстукивал двенадцатый год.
Над городом все чаще ревели чужие самолеты. Со стороны Минска и Бобруйска отчетливо доносился гул орудий.
Всего неделя какая-то минула от начала войны, когда немцы подступили и к Могилеву. Снаряды стали рваться на улицах, на железнодорожных путях. Небо заволокло дымом пожарищ.
