— Где пристроились? — продолжал Захаров, все не разжимая холодных пальцев. — Мне бы повидать мамашу. Понимаю, она считает меня подлецом, но... Ей же от записей твоего отца никакого прока, а я... Кстати, там вырвана страница — на ней, судя по всему, должна быть карта местности...
Эдик молчал. Захаров выпустил подбородок, повернулся к дивану.
— Уступите, капитан, мальчишку мне, дам хорошую цену!
Немец как-то неопределенно усмехнулся, повторил свое:
— Кеннен зи ин?
Однако не стал дожидаться ответа, перевел взгляд на Эдика:
— Ви есть знайт дрюг дрюг?
Эдик не успел раскрыть рта, его опередил Захаров — он прямо-таки взбурлил от негодования:
— Хорошенькое дельце! — накинулся на капитана. — Вы так спрашиваете, точно готовы заподозрить меня в связях с подпольщиками.
— Найн, найн, — поднял тот обе руки, — найн!
— Мало ли с кем я был знаком до вашего прихода! — продолжал возмущаться Захаров.
— Гут, гут, мы вам доверять.
— Тогда уступите мальчишку, у меня свои виды на него. Повторяю, дам хорошую цену.
— Папиргельд (бумажные деньги)? — покривился немец.
— Ну, услужу чем-нибудь. Во всяком случае, за мной не пропадет.
— Гут, за добрый услуг, — согласился немец, вновь усмехнувшись, — за добрый услуг можьно догофор: вам — мальшик, мне — это...
Помахал листком.
— Кто писаль? Кто есть аутор?
Захаров склонился в церемонном полупоклоне:
— По-моему, капитан, у вас были возможности убедиться, что я умею, — последнее слово он произнес с нажимом, — умею делать людей разговорчивыми. Будьте спокойны, у меня этот молчун все выложит!
Резкий телефонный звонок заставил подняться с дивана немца.
Отвлек и внимание Захарова, который откровенно прислушивался к разговору. Судя по всему, понимал чужую речь.
— Мы должны ехать? — спросил у капитана, когда тот опустил трубку на рычаг.
Немец с недовольным видом подтвердил, начал одеваться. Захаров в раздумье поглядел на Эдика, потом переключился на массивную, обитую железом дверь, с нее — на забранное решеткой окно. Невольно проследив за его взглядом, Эдик подумал, что до войны в этой комнате размещалось, верно, что-нибудь вроде кассы.
— Пожалуй, можно оставить мальчишку до нашего возвращения здесь, — обратился Захаров к немцу, подергав решетку. — Мне кажется, надежно.
— О. я, я, — ухмыльнулся немец, — карцер гут!
Через минуту Эдик остался в одиночестве и, дождавшись, когда стихнут в коридоре шаги, стал, подобно Захарову, тоже обследовать окно «карцера». Только с другой, конечно, целью.
Оно было с двойными рамами и мутными, давно не мытыми стеклами, но его интересовали в первую очередь не рамы и стекла, а железные прутья, что разграфили изнутри оконный проем. Ухватился за один из них, рванул к себе, толкнул от себя — прут даже не шелохнулся. Перешел к следующему — тот же результат.
«Крепко сделано, черт!» — ругнулся про себя.
Все же начал перебирать их поочередно, надеясь, вдруг который-то удастся расшатать и отогнуть. Отогнуть настолько, чтобы протиснуться.
За этим занятием и подстерег его полицай, который выглядывал давеча с чердака: неожиданно вывернулся из-за стены, прилепился снаружи лицом к стеклу. Эдик отпрянул в глубину комнаты, но парень поманил пальцем, показал знаками, чтобы открыл форточку, врезанную в нижнюю часть рамы.
Поколебался, однако, вспомнив, как парень заступался перед рябым, решился — просунул сквозь решетку руку, откинул, насколько позволяли прутья, внутреннюю створку, дотянулся, изогнувшись, до наружной. Парень осторожно осмотрелся, шепнул:
— Выломай фортку в двери!
Сунул продолговатый сверток и мгновенно исчез.
Эдик развернул тряпку: на ладони лежал штык от немецкой винтовки.
Странно, он не испытывал тогда, как теперь вспоминает, радости или волнения. Видимо оттого, что, убедившись в прочности решетки, уже не смел поверить в возможность вырваться нз помещения, где все предусмотрено для защиты от взлома. Неважно — снаружи или изнутри.
Тем не менее прошел к двери, вяло потыкал штыком в закрашенные пазы. И вдруг обожгло ознобом: оконце в двери оказалось заделанным створкой, которая держалась с одного бока на шарнирах, а со второго — на задвижке и... вбитых по углам гвоздях.
Иначе говоря, то была обыкновенная форточка, лишь на время прекратившая свое действие из-за этих двух гвоздей. Форточка, через которую, надо думать, клиенты имели дело с кассиром.
Сдерживая дрожь в руках, начал обковыривать угловатые шляпки. Наконец собрался с духом, поддел одну кончиком штыка — гвоздь с неохотой, но, таки, полез из гнезда.
Со вторым управился уже без церемоний.
Оставалась задвижка — толкнул ее, потянул за выточенную из дерева ручку, и створка тотчас безропотно откинулась на шарнирах, открыв глазам полутемный коридор.
На лбу выступила испарина, а самого заколотило — зубам во рту тесно сделалось.
В глубине коридора скрипнула дверь. Он отпрянул в сторону, но от двери донеслось:
— Не бойся, это я!
Парень не удивился тому, что створка уже выломана, потребовал нетерпеливо:
— Штык!
Эдик принялся трясущимися руками заворачивать штык в тряпку.
— Кончай возиться! — остановил тот, а приняв штык, скомандовал: — Лезь!
