Аня посмотрела на хвост очереди, выстроившейся к вагончикам над затянутой туманом яйлой, на розовато-серые зубцы Ай-Петри, проткнувшие облака, на лошадь, косившую закровеневшим глазом. Под уздцы ее держал высокий человек в рыбацком плаще с надвинутым на глаза капюшоном с табличкой «Прогулка по яйле! Чеховский маршрут»; из-под ворота плаща виднелась желтая поддевка.
– С этим не езди только – городской сумасшедший! – предостерег Мартын.
Аня вспомнила старуху, лежавшую ничком на ламинате. Вывернутую крапчатую руку, широкое обручальное кольцо, вросшее в безымянный палец, запах мочи, кислой капусты, слежавшихся вещей. Недельный слой пыли. Засаленный край халата, бурый подол ночнушки. Руслана на коленях, с этим его взволнованным: «Бабуль? Ты живая?».
Отвернувшись от лошади, Аня сказала:
– Нет, конечно, поедем к Мариночке.
Софочка ушла, оставив бардак. Пес, которого она называла не то Шери, не то Шаром, скулил и скулил в передней, затем вкатился в комнату (из-за густой шерсти он и впрямь казался круглым), улегся на гору Софочкиных платьев, навострил уши на Ольгу, словно спрашивал: «Ну и что дальше?».
– А дальше, – ответила Ольга, – сварим кофе.
Было за полдень, когда она натянула халат. Слегка хромая, отметив, что на цыпочках может идти почти ровно, доковыляла до кухни, разожгла плитку, поставила ковш с водой, всыпала кофе из бархатного мешочка. Кофе она любила, на последние покупала, возила с собой.
С дымящейся чашкой выбралась на резной балкончик. Переулок уводил к зеленым солнечным горам. К парадному напротив подкатил ямщик. Лошадь была толстая, рыжая, с безумным красноватым глазом, косившим на голубей. Ольге хотелось иметь выезд, как барышне. Но отец, инженер, считал коней пережитком и «колбасой», разглагольствовал, когда был в настроении, про экипажи с моторами, ездил на ямщиках так, будто делал им одолжение. Когда за их забором, фарфорово звякая, мчался богатый выезд, буркал в свою газету: «Убытки поскакали».
– Ах, и лень, и скучно! – сказала Ольга лошади, читая по памяти за Елену Андреевну. – Все бранят моего мужа, все смотрят на меня с сожалением: несчастная, у нее старый муж!
И тут увидела знакомую шляпу. Из экипажа, неспешно, как бы ощупывая ногой брусчатку, вышел Чехов.
Чашка вылетела у нее из рук. Должно быть, раскололась внизу на брызги. Но Ольга этого уже не увидела. Она металась по комнате, закидывая Софочкины платья в шкаф, а те, что не лезли, швыряла за ширму. Пес рычал и тявкал, охраняя хозяйское добро, потом прихватил зубами новую шаль и никак не хотел отдавать. А, да черт с ней!
Перед почерневшим зеркалом на дверце гардероба Ольга соорудила удивленное лицо: поднятые брови, приоткрытые губы. Темные волосы перекинула на одно плечо.
В дверь постучали. Потом еще раз. Оглядев комнату и на бегу прыснувшись новыми духами – в японском магазине денег хватило лишь на флакон размером с запонку, а Софочка разорилась на шаль с журавлями «для роли», – подскочила к двери. Выдохнула. Открыла.
– Это вы сервизами кидаетесь? – спросил Чехов; волосы его были чуть примяты шляпой. – Тут вам, матушка, не столица. У нас, в Ялте, доктора наперечет.
Шпиц выкатился ему навстречу, поставил лапы на брючины: мол, гладь меня.
Ольга отпихнула пса, отступила от двери, приглашая войти, рукой указала на стул между кроватью и Софочкиным диваном (та любила спать помягче).
Заметила, как Чехов пытается сдержать любопытство при виде ее жилища. Его взгляд уперся в восточную ширму у балкона, скользнул по шали с журавлями, простертой теперь на полу. Ольга ликовала. Вышла эдакая богемная квартирка, дешевая, но с дорогими вещами, небрежно разбросанными, будто ей плевать на деньги.
Ольга села на кровать, Чехов – на стул. Шпиц охранял Софочкин диван. Помолчали. Без неловкости, радостно. Будто хотели наглядеться друг на друга. Ольга даже пожалела, что разбила тишину, предложив кофе. Впрочем, Чехов отказался: он на минутку, осмотреть лодыжку, много работы.
– Хлопочу, матушка, чтобы туберкулезную лечебницу тут учредить. Климат подходящий, но ни врачей, ни сестер, одни генеральши к нам едут.
Ольга знала, что Чехов и сам сильно болен, но сейчас его узкое лицо было загорелым и даже румяным от подъема по лестнице. Только дышал он тяжело. Как спортсменка, она это отметила. И стало жалко его обманывать. Но ведь она обещала брату, снимая с его сырого, холодного рукава прилипшую, точно уже вросшую, ряску: «Георг, ты потерпи, дыши только, дыши, мы скоро заживем, будем шоколад есть».
Ольга резко вскинула голову:
– Благодарю вас, нога в порядке. А вот квартира…
– Квартира вам очень идет.
Чехов поднял ее ногу с пола, аккуратно снял с нее домашнюю туфлю, поставил пяткой себе на колено. Колени у него были костлявые, а брючины – теплые: набрались уличного солнца, словно их утюгом только что прогладили; ступне было приятно.
– Вы не цыганка? – он сгибал-разгибал ее ступню, слегка надавливая пальцами.
В суставе что-то щелкнуло.
– Ай! Прабабка – венгерка.
Это была правда. Отцова бабка. Ольга, судя по портрету, была ее копия.
– Вальсируете?
– Прямо здесь?
