Я шёл, куда глаза глядят. Глаза глядели по сторонам, а вот ноги сами несли в роддом, хоть сегодня у меня был выходной. Повесив уличную одежду в шкафчик, переоделся в оперформу, поднялся на первый этаж – там было пусто. Со второго, из патоложки, слышались голоса. На них я и двинулся. В палате «девулечек» я увидел троих – Берзина, Машу и грузную пожилую женщину с волевым лицом, изборождённым глубокими морщинами. Пострижена она была словно мальчишка. Только мальчик вышел какой-то усталый, недобрый и совсем седой. Маша обернулась, улыбнувшись мне одними глазами. «Мальчик» заметила меня, уставилась в упор и властно спросила:
– Вы кто?
– Я… я Миша… Михаил Дёмин, на практике у вас.
– Миша – это в песочнице! – пророкотала «мальчик». – Зовут как?
– Михаил Владимирович, – немедленно исправился я.
– Уже лучше, – констатировала «мальчик». – Вы дежурите сегодня?
– Нет.
– Зачем пришли?
– Истории посмотреть и вот Ма… – я осёкся – … коллегу доктора Сапожникову спросить, как прошло дежурство.
Берзин наблюдал за бесплатным цирком со снисходительной улыбкой.
– Мария Дементьевна, вы меня отпускаете?
«Мальчик» сразу потеплела, её голос покинули стальные нотки.
– Шалун вы, Аристарх Андреевич! Вы же здесь заведующий, не я.
– Мария Дементьевна, – неотразимый Берзин подкатился к «мальчику», взял её под ручку, – для вас я просто уходящий домой дежурант и молодой, надеюсь… – он заговорщицки подмигнул – … молодой человек.
– Идите уж, Аристарх Андреевич! Жена-то заждалась, поди!
Берзин склонился, поцеловал руку Марии Дементьевны, улыбнулся нам с Машей и ретировался.
– Машунь, дай мне пять минут, в две истории заглянуть, и пойдём отсюда. Это кто?
– Громилина. Старейший доктор больницы. Я буду в раздевалке.
Я быстро влез в интересующие меня истории. Вернулся в палату.
– Хвостикова, выйдите, пожалуйста, в коридор. – Хвостикова подошла неуклюжей утиной походкой. – Вы питьевой режим нарушаете? – Та молчала. Потом помотала головой: нет. – Давайте ваш питьевой дневник!
Женщина протянула мне тощую свёрнутую трубочкой школьную тетрадку. Я открыл, пробежал писульку глазами, пристально посмотрел в лицо.
– Татьяна Филипповна! – она подняла взгляд. – Татьяна Филипповна! Я не могу жить у вас под кроватью и контролировать каждый ваш шаг. Если вы будете превышать объём жидкости и совсем не откажетесь от соли, мы не сможем помочь так, как поможем, если вы будете оставаться в пределах. Вы меня поняли?
Постовая уже донесла: вчера Хвостикова схрумала четверть, если не половину солёного огурца, контрабандой принесённого соседке по палате. Но соседка-то без видимых отёков, хрен бы с ней, а для Хвостиковой каждый выкрутас смертельно опасен.
Кивнула – «поняла». Ни хрена ты не поняла. Тебе плохо. Тебе хочется пить. У тебя язык прилипает к нёбу. Но тебе нельзя пить столько, сколько хочется. Тем более нельзя ничего солёного. Потому что преэклампсия. Будешь пить без меры, будешь жрать соль – убьёшь и себя, и ребёнка.
Я вздохнул.
– Идите в палату, Татьяна Филипповна. И не нарушайте. Вы же взрослая женщина. Вам тридцать девять. Вы мне в мамы годитесь! Ну, что же вы…
Потупилась, тихо ушла. Ладно, буду надеяться, что подействовало. Я пошёл на пост.
– Лариса, Борисову приведи мне в ординаторскую, только по-тихому. Скажи всем, на инъекцию.
Борисова с животом-«кораблём», в застиранном халатике «в лопухи» через три минуты вставилась в дверь ординаторской:
– Здравствуйте, Михаил Владимирович!
– Привет, Борисова! Прости, имя твоё забыл…
– Оксана…
– Как дела, Оксана?
– Нормально.
– Жалобы есть?
– Да нет, жалоб нет.
– Оксана, у меня к тебе личная просьба. Как к самой тут сознательной.
– Слушаю, Михаил Владимирович.
– Не спускай глаз с Хвостиковой. Чтобы не жрала всякую солёную гадость! Чуть что – сообщай на пост. Будем разбираться. Она, похоже, не соображает, что делает.
– Хорошо, Михаил Владимирович.
– Ну, иди. На лестнице не разгоняйся! А ходить тебе полезно.
– Я хожу…
Когда я уже спускался в раздевалку, сверху меня настиг громогласный рокот заступившей на сутки вездесущей Громилиной, распекавшей постовую сестру за «бардак в процедурной».
Машуня сидела в раздевалке, читала книжку.
– Тебе хоть что-то тут видно? – сочувственно спросил я.
– Пригляделась, – поблескивая стёклами очков, вздохнула она.
* * *
…С Машей мы с первого дня учились вместе. Но, если спросить, что я о ней знаю, то знал я немного – мы почти не общались. Это не означало, что ей неприятен я или она неприятна мне. Просто мы были на разных орбитах. За все четыре года я смог вспомнить лишь три эпизода, связанные с Машей.
