Итак, предстояло сражение. Но на этот раз Беллини и бровью не повел. Понимая, что каждое его слово будет оценено, взвешено и соответственно истолковано, он всем, кто говорил ему, что Париж — это не Италия (как будто здесь талант Доницетти должен был возрасти, а его уменьшиться), решительно отвечал: «Каждый из нас будет сражаться своим оружием, как в Италии, а газеты могут только упрочить ту или иную репутацию, но никак не создать ее. Поэтому я надеюсь, что мы, я и он, продолжим то, что до сих пор делали в Италии».
Но в глубине души Беллини был перепуган. «Узнав, что подписан контракт с Доницетти, — поведает он потом своему дяде, — я три дня жил как в лихорадке, понимая, какая мне готовилась западня. И в самом деле один знакомый сказал, что не надеется на мой успех в Париже. Если и будет успех, то у Доницетти, так как его пригласил Россини», который нарочно подписал с ним контракт, «чтобы, — решил Беллини, — Доницетти конкурировал со мной и задушил меня, уничтожил при поддержке колоссального влияния Россини и т. д. и т. д.».
Что было во всем этом правдой, а что домыслом, мы не знаем, но из событий, какие последовали дальше, можем заключить, что самое скрытое и запутанное в этих событиях возникло отчасти из-за стараний информаторов Беллини, но прежде всего было порождено пылкой и чересчур впечатлительной фантазией катанийца. И все эти огорчения вызвали у Беллини реакцию, какая и нужна была в данном случае для его же пользы. «Я тоже, — продолжает Беллини, — когда оправился от первого потрясения, собрал все свое мужество и стал думать, как избавиться от поистине дьявольских интриг, которые могли скомпрометировать меня перед всей Европой». И в защиту своего престижа он принялся разрабатывать хитрейший план.
«Я решил, что прежде всего должен потрудиться над новой партитурой гораздо упорнее, чем обычно», чтобы показать, что он в курсе обновленного музыкального движения в Европе и его искусство умеет подчиниться достижениям современной музыкальной техники. Труд послужит ему таким образом фундаментом и защитой. Это главная часть плана, и для ее выполнения он призовет на помощь некоторые дипломатические приемы: станет «ухаживать за Россини», то есть за мадам Пелиссье, его женой, до тех пор, пока «не добьется того, что вынудит их покровительствовать ему, а не преследовать».
Выбор сюжета, сделанный в один из последних дней марта, привел в движение план номер один: прежде всего работать. Мы уже видели, как Беллини мучил Пеполи, вынуждая его переделывать либретто, узнали об интересном эпистолярном споре, в котором музыкант высказал свои мысли об опере. Добавим к этому, что Беллини сам составил сценический план новой оперы, разбив самые интересные эпизоды драмы Ансело на сцены, которые поэт, найдя подходящую форму, должен был изложить в стихах. Теперь Беллини недоставало только спокойного прибежища, где бы он мог работать, не стесняемый никем и ничем — тихого, укромного уголка, вдали от людей и городского шума.
Он нашел такое уединенное место. Его предложил один «близкий друг англичанин Леви», который имел небольшую виллу в Пюто, пригороде Парижа, в получасе езды на омнибусе от центра города. Это был уголок, о каком мечтал Беллини: место безлюдное, спокойное, ласкающее взор своей живописностью, так как вилла выходила фасадом на берег Сены, а с противоположной стороны из окон открывался вид на сельскую долину. Беллини, не теряя времени, принял приглашение Леви и в начале мая переехал в Пюто.
Самюэль Леви, несомненно, самый загадочный, самый непонятный и в результате самый осуждаемый человек из всех, с кем приходилось встречаться Беллини за свою короткую жизнь. Вокруг Леви и его жены вот уже более ста лет строятся всякие предположения, пригодные для детективного романа, но кем на самом деле был Леви, что он за человек и как вел себя по отношению к Беллини, никто не смог узнать точно, да и выяснить это теперь уже совершенно невозможно, но это была, на наш взгляд, не та темная личность, какую многие хотели видеть в нем.
Из немногочисленных слов, сказанных о нем Беллини, и некоторых скромных свидетельств можно сделать вывод, что Леви был молодым англичанином, неравнодушным к светской жизни, обладавшим некоторым состоянием и пользовавшимся вполне определенной репутацией в высшем парижском обществе, так как зарабатывал операциями на бирже.
