Юрий оглядывался по сторонам. Узкие, с чувашским прищуром, хитрые веселые глаза все впитывали, запоминали. Он был сам себе фотоаппарат. Настоящий фотоаппарат висел у него на груди, на ремешке. Светло-желтые, цвета соломы, волосы поднимал легкий теплый ветер -- столики кафе стояли под широченным полосатым тентом, и можно не бояться, что голову напечет. Официантка уже несла на подносе бутылку граппы, огромную пиццу и похожий на огурец зеленый бокал.
- Может, воды желаете? - спросила весело.
Юрий пожал плечами, улыбнулся. У него не хватало трех верхних зубов. Время съело. А к зубному недосуг сходить. Да и страшное это кресло. Пытают тебя сверлом, не зуб, а мозги дырявят.
Ушла красивая девушка, вильнув задом, махнув короткой юбчонкой. Юрий проводил ее глазами и принялся за пиццу. То ли нож попался тупой, то ли вилку плохо упирал в тарелку, да выскользнула пицца из-под руки, как скользкая живая рыба, и полетела -- вбок и вверх, и шлепнулась, подлая, прямо на грудь женщине за соседним столиком!
Юрий встал из-за стола, краснее красного перца.
Руку к груди прижал.
- Извините меня, простите великодушно...
"Что бормочешь, дурак, тут же никто русского не знает, болтай не болтай. Ох, теперь придется заплатить ей! Штраф какой-нибудь. Ведь такое красивое платье даме попортил, рукосуй. Тебе бы не по Италиям ездить, а в хлеву коровьем навоз нюхать".
Дама сидела растерянно, по белому летнему платью ползла вниз томатная паста, сползали кусочки помидоров и расплавленный в печи сыр, и белая, почти свадебная ткань впитывала красный соус и оливковое масло. Живая пицца, подумал тоскливо Юрий, вот бы снять. Но тогда уж точно на него в итальянский суд подадут.
Дама услышала его голос. Его речь. Обернулась. Вскинула голову настороженно, испуганно. Вытянула шею. Вот-вот вспорхнет, улетит, белая птица. Вокруг ее головы вилась седая, серебряная коса, вкрадчиво обкручивала лоб, заворачивалась за ухо с пронзительно сверкающей алмазной сережкой.
- Господи, - сказала седая дама по-русски. - Господи!
Ее смуглая сухопарая рука поймала падающую с подола пиццу и нервно, крепко сжала, смяла. Раздавленные томаты поползли между пальцев.
- Русская, - сказал Юрий и шагнул вперед. - Ой, да что же это я наделал!
Одним шагом допрыгнул до стола дамы. Встал на колени перед ней. Фотоаппарат мотался на груди, мешал собирать у нее с колен несчастное кушанье. Футляр в соусе извозился.
- Встаньте, - сказала серебряная дама тихо, - встаньте скорее. Вы русский турист? Вы надолго в Риме?
- Простите...
- Бросьте! Я рассержусь! Все чепуха. Ждите меня здесь!
Она встала, высокая, гордая, выше его ростом, и, не качаясь на высоких каблуках, твердым, почти строевым шагом прошла к двери кафе и вошла внутрь. В туалет, догадался Юрий и стал ждать. Скоро явилась: все платье мокрое, но чистое, и когда, и чем успела отстирать? Смеялась.
- Ну все, я как из моря! Как на пляже! Точно?
Он старался хохотать вместе с ней, хоть краска стыда со щек не сходила.
- Точно!
Вместе смеялись, хорошо, весело.
Дама, превратившись в девчонку, схватила его за руку.
- Откуда вы приехали? Из Москвы?
- Нет, не из Москвы! Из... Козьмодемьянска... это, знаете, на Волге...
Застыдился своего маленького, затерянного в лугах и полях городочка.
- Все равно! - Она сжимала его руку. - Расскажите про Россию!
- Про Советский Союз?
- Про Советский Союз!
- Попробую...
- Там у вас сейчас большие перемены! Горбачев хочет все изменить! Чтобы больше было свободы!
- Да. Чтобы больше было свободы.
Он больше не знал, что сказать. Сидел напротив нее за ее столиком. Тоскливо покосился на бутылку граппы -- на своем столе.
- Можно, я нам сюда выпивку возьму? Я заказал, вон принесли.
- Конечно!
Она улыбалась белыми, ровными зубами, алмазы в мочках резали сияньем воздух. Солнце палило. Машины шуршали по асфальту, гудели. Туристы из его группы осуждающе глядели на него, болтающего с незнакомой женщиной. Гид, из-за чужих голов, одобрительно помахал ему рукой: давай, брат, не теряйся! Он цапнул со стола граппу и зеленый бокал и опять присел к ней, на плетеный соломенный стульчик, поближе.
Разлил граппу по бокалам. Глянул на седовласую. Ее лицо внезапно сделалось чудесно молодым, ярким, розовели щеки, и морщин вроде было уже не так много. Он склонил набок голову, она ощупывала глазами его загорелое раскосое лицо.
- А вы нерусский.
- Нет, русский.
- Ну что вы мне говорите!
- У меня бабушка чувашка.
- Вот это ближе к истине.
- А вы... здесь живете?
Она продела ножку бокала сквозь пальцы, баюкала бокал в ладони.
- Нет. В Америке. Я прилетела в Италию в гости.
- А! А я думал, вы туристка, как и я же!
- У меня здесь похоронена подруга. Даже и не подруга, а... - Она задумалась. Грела ладонью граппу в бокале. - Не знаю, как вам объяснить.
- Не объясняйте, - он махнул рукой, - если не надо, то не надо.
- Сначала я у нее была служанкой, а потом... Я, знаете... Это как-то сразу трудно... Но тогда вы ничего не поймете, если я... Я была в лагере. Ну, в концлагере. В Аушвице.
- Где, где?
У Юрия вспотели руки. Он поставил бокал на стол.
