Рука с пистолетом вздернулась выше русой, коротко стриженой головы. Черный стрелял метко и хладнокровно. Парни палили, перезаряжали пистолеты и стреляли снова. Визг поднялся до неба. Кричал народ: его расстреливали.
Гюнтер врос в кресло. Его ноги проросли в землю. Его голова внезапно дико вытянулась на длинном стволе шеи, и он видел все сверху - катающиеся по залу шары голов, бестолково машущие стебли рук, шахматные клетки столов.
Люди падали под пулями. Девушка за столиком рядом - Гюнтер еще минуту назад косился на нее, попивая вино, она показалась ему миленькой, - обливаясь кровью, валилась со стула, отчаянно цеплялась крючьями пальцев за скатерть, тащила ткань на себя, посуда с грохотом разбивалась. Пули попали ей в грудь. Она сейчас умрет, через пару секунд, подумал Гюнтер, хладнокровно следя, как на батистовой кофточке разливаются, расцветают страшные тюльпаны.
А он сам? Испытывал ли он страх тогда?
Нет, должно быть, нет. Иначе как ему удалось бы сохранить самообладание?
Время сжималось и уплотнялось. Гюнтер вскочил, высоко взвил руку и крикнул на весь, заваленный трупами, зал:
- Хайль!
Белоусый старик полз по полу. В руке сжал осколок зеленой бутыли. Хрипел:
- Я тебя... сейчас!.. щенок...
Кафе стонало, плакало и кричало. Черные парни стояли и хохотали.
"Никто не посадит их в тюрьму за это", - подумал Гюнтер ледяно.
Он все стоял, не опуская железную холодную руку в римском салюте.
И тут случилось это.
Затрещала дверь за стойкой бара.
И выскочила эта женщина.
Длинные ноги из-под короткой юбки. Короткие рукава. Белые волосы висят вдоль щек. Глаза сощурены. Слишком смуглые щеки, слишком пухлые губы, слишком белые зубы. Слишком тонкая талия. Слишком высокие каблуки.
Слишком опасно ей здесь стоять, на каблуках качаясь. Сейчас черный молодчик вскинет руку - и пуля...
Белокосая, должно быть, здешняя проститутка, так вызывающе, нагло, опытно торчало ее плечо из-под мужской клетчатой, расстегнутой рубахи, и видно было прекрасно, как коричневую тяжелую грудь еле подпирал черный кружевной, на китовом усе, бюстгальтер, сделала на шатких каблуках шаг, другой. Качалась в табачном мареве, в диких криках ее фигура. Слишком тощая; но грудь!
Диана, питают детей Тосканы твои сосцы; и ланей, и оленей, и волков, и лисиц, и темных, скалозубых летучих мышей...
Белокурая шлюха уже стояла перед черным юнцом. Прямо под пистолетным дулом. Протянула руку - и схватила пистолет за ствол.
И так держала его в руке.
А потом взяла да и придвинула лицо свое, рот свой к черному дулу.
И дуло - в рот взяла. Губами обхватила.
И стала сосать: бесстыдно, похабно.
Скулы черного парня налились алым, потом резко побелели. Потом он вспыхнул еще жарче и выдернул пистолет у белокосой изо рта. А она захохотала в голос - нагло, громко, насмешливо, хрипло, обидно.
А потом крикнула:
- Что! Слабо?! Слабо со мной?! Вон из моего кафе!
И ее рука вытянулась в направлении двери, и так она застыла.
Застыли ее внезапно ставшие широкими, огромными ледяные, совсем не итальянские, северные глаза. Зрачки в парня впивались клещами.
Черный парень повертел в руке пистолет.
Люди на полу стонали, умирали.
Легко раненых и тех, что убереглись от пуль, давно след простыл.
Остался только Гюнтер, и его бутылка кьянти, и его недоеденная макрель на фарфоровом блюде, и резаная, в креманке, тосканская груша, щедро посыпанная сахарной пудрой и политая медом.
- Ты, - прищурился парень и оскалился волчонком, - ты... ты...
- Ну, я, - сказала белокосая. - Я, Лилиана Николетти, хозяйка этого кафе. И если ты выстрелишь хотя бы раз еще, я врежу тебе по шее!
- Да? Правда?
Парень оскалился еще шире. Все зубы на виду, желтые, мелкие.
- Сучка! Тогда я застрелю тебя!
Рука ожила. Пистолет ожил. Теперь дуло было не в губах белокосой. Касалось ее белого, чистого высокого лба.
- Черт, - сказал тихо Гюнтер, - черт, черт, черт...
Рассуждать было некогда. Он ринулся вперед и заслонил собой итальянку. Снова вскинул руку в приветствии. Его лицо и его душа отвердели.
- Я фашист из Германии. - Говорил на плохом итальянском камень, а человеческие уши слушали каменную речь. - Это моя невеста. Я приехал к ней. Мы обручены. Если вы убьете ее, я убью вас всех.
"Чем? - подумал сам о себе. - Голыми руками?"
Гюнтер, не колеблясь, поднял, ладонью вперед, левую руку.
На его пальце блеснула серебряная полоска.
Он демонстрировал черным парням, мертвому черному коту на стене и умирающему залу тонкое серебряное обручальное кольцо.
Там, в Германии, он обручился с юной Аги Брунсвик, девушкой из венгерской эмигрантской семьи. Наплевать на Аги. Сейчас надо делать то, что надо.
Неотрывно глядя на руку Гюнтера, итальянка тоже медленно, как во сне, подняла руку. На ее руке тоже мерцало кольцо. Только не серебряное, а золотое. Плевать. Плевать. Они сослепу не разберутся, что к чему. Не поймут. Важно остановить бойню.
- Видим, - черный парень сплюнул на пол. Затолкал пистолет в кобуру. - Не слепые! Любись со своей девушкой! Мы добрые!
