"Что же это такое?" - спрашивал он себя, но ответа не было.
Кости домов, в них дыры, и в дырах гуляет злой ветер.
Белые, серые кости домов; их уже грызет время, день за днем.
Метет колючий снег. Снег налипает на каску. Снег кусает губы и подбородок. Надо ловить снег губами, тогда вроде как напьешься.
Маленький человек стоит среди руин, среди развалин того, что когда-то звалось домами.
Трупы домов. Скелеты жилья. Торчит арматура. В глазницах васильками светится небо.
Пахнет гарью и пылью. Нельзя дышать, но он дышит. И все солдаты дышат.
Снег под ногами. Лед в небесах. Сердце - кусок волжского льда. Ничего не чувствует.
Даже жизни.
Гюнтер так стоял долго. Может, всю жизнь. Здесь, где он стоял, не стреляли.
Он так отупел и затвердел, он стал бетоном, арматурой - ему было все равно, здесь он умрет или в другом месте.
Стоял в полный рост, не приседал, руками голову не укрывал, на землю не падал.
Стоял.
Скелеты зимних домов стояли вместе с ним.
Сторожили его маленькую жизнь.
Мысль шевелилась и все никак не могла на морозе взлететь: "Зачем мы здесь? Кто нас сюда послал? Зачем люди убивают людей? Россия, Германия - кто запомнит вождей? Кто запомнит меня, если меня сейчас подстрелят?"
Из-за угла дома - автоматная очередь.
Гюнтер упал и пополз, как учили.
Пули бежали вслед, взрывали пыль и камень вокруг, а он все полз, полз, прочерчивая на снегу длинный, бешеный след огромного червя; еще оставалась в руках, ногах и туловище сила, чтобы ползти, уползать, исчезать; исчезнуть.
Он не помнил, как оказался в тряском грузовике, виляющем кузовом, приседающем на все четыре колеса; грузовик неистово рвался, прорывался на запад, скорее на запад, шоферу удалось вырваться из кольца сумасшедшего обстрела.
"Все в кузове уже трупы давно", - цедил шофер сквозь цинготные зубы, резко вертя руль. Гюнтер очнулся. Под ногами - мягкое. Покосился: сапогами стоял на чьем-то скрюченном теле. Живом? Мертвом?
- Кто это? - разлепил губы, головой кивнул.
Шофер вздрогнул: впереди снаряд вывернул из земли черные клочья.
Крутанул руль. Выругался. Они объехали воронку. Ни впереди, ни за ними снаряды больше не рвались. Обрушилась и обняла странная, колдовская тишина.
- Это? Майор Фрай.
- Живой?
- Не знаю. Может, еще живой.
- А в кузове...
- Несчастные парни. Молчи! На дорогу гляди. Эта тишина обманчива.
Шофер оказался прав. Так громыхнуло - Гюнтер уши зажал, застонал. Грузовик опять проскочил зону обстрела.
- Мы заговоренные! - полоумно скалясь, вопил шофер. Руки на рулем взбросил, озоруя! Без руля - гнал! Гюнтер схватил руль. Шофер дал ему леща, Гюнтер откинулся на сиденье, натужно засмеялся, растянул в улыбке черные губы.
- У тебя попить нет?
Шофер выдернул из-за пазухи флягу.
- На.
Спирт, разбавленный талой водой, был теплым, пах телом, несвежим бельем шофера, соляркой, потом, горелой древесиной. Гюнтер глотал все равно. Потрохам стало горячо, сладко.
- Эй! Весь не высоси! Ехать неизвестно сколько! А жрать что не просишь?
Шофер подмигнул Гюнтеру. Шрам через лицо, ржавая каска. Нос, лоб в саже, щеки голодные. В улыбке верхних зубов не хватает.
- Не хочу.
- А чего хочешь?
- Ничего.
- И жить не хочешь?
Грузовик дрожал, гремел деревянными костями и железными суставами, подпрыгивал, несся вперед и вперед, подминая под себя, под бешеные колеса зимний путь, ямы и рытвины, доски и камни, льды и снега.
- Жить - хочу, - сказал Гюнтер, увидел себя мальчиком в кружевном воротничке, на коленях у мамы, скорчился на пахнущем касторкой кожаном сиденье, пригнул голову к коленям и затрясся в беззвучном плаче.
