Они приехали в лагерь поздно вечером.
При свете фонарей выгружали камеры и софиты. Шнуры волочились за людьми, как змеи. Голоса часовых раздавались в вечернем молчании: позади отбой. Живые спят, и мертвые спят. Кто виноват, что поезд пришел так поздно?
Женщина в черной кокетливой шляпке беспомощно топталась около грузовика.
- Все сгрузили, парни? - тонким голоском крикнула она и коснулась рукой в черной перчатке алмазной серьги в ухе.
- Все, фройляйн Рифеншталь! Порядок!
- Отлично! - Обернулась к рослому полковнику в пилотке. - Господин штандартенфюрер, куда нести оборудование?
- Вот сюда! - Тупорылый, как ангорский кот, офицер выкинул руку по направлению к черному домику близ крематория. - Располагайтесь!
- А где расположиться мне?
- Там же!
Дамочка в шляпке сделала книксен, глянула остро, насмешливо. По тропинке пошла к дому, как который указали ей пальцем. Навстречу шла худая женщина в белой медицинской шапочке, в сером, тугом подпоясанном халате. Дама в черной шляпке быстро охватила ее глазами: ага, доктор. Женщина в белой шапочке сурово глянула на гостью: кто такая?
Подошли ближе. Сошлись. Глаза ощупывали глаза, брови, щеки, стать.
Женщина в медицинской шапочке хотела пройти мимо. Шляпка окликнула ее. Шляпка была очень любопытна, как и полагалось быть кинорежиссеру.
- Добрый вечер, фройляйн... фрау...
- Фройляйн Рифеншталь.
Тереза Дейм повела головой вбок.
- Фрау Дейм.
- Я приехала сюда снимать кино. Вы здешний доктор?
- Я помощница доктора Менгеле.
- О, очень приятно! Вы следите за здоровьем заключенных?
- Да. Слежу.
Кривая улыбка Терезы Дейм о многом сказала любопытной шляпке.
- Лени. - Лени Рифеншталь протянула руку.
- Тереза. - Тереза Дейм руку пожала.
Карие глаза. Голубые глаза.
Глаза мазнули по глазам; глаза усмехнулись глазам; глаза вонзились в глаза.
Первыми глаза отвела Тереза. Любопытная Лени не опускала взора.
- Ну и как тут у вас?
"Она хочет, чтобы я сказала правду?"
- Вы приехали снимать фильм? Вот и снимайте.
- Вы не очень-то вежливы, фройляйн Тереза.
- Простите, если чем обидела вас.
- Вы в курсе, что мы скоро проиграем войну?
- Вы это серьезно?
- Не притворяйтесь. Куда вы денете столько заключенных?
- Это не дело врачей. Это дело коменданта лагеря.
Шляпка дернулась, вуалька дрогнула.
Тереза глядела строго, пристально. Попыталась улыбнуться. Не получилось.
"Кажется, я правильно отвечаю".
Лени осторожно коснулась пальцами в черной атласной перчатке грязно-серого рукава халата Терезы Дейм.
- Я понимаю. Я все понимаю. Вы поможете мне в съемках?
- Что я могу сделать для вас?
Лени думала секунду. Вскинула голову, алмаз сверкнул в розовой мочке.
- Все.
Тяжелые камеры таскали с места на место. Шнуры и провода тянулись и путались, перевивались и расползались. Все было живое и хрупкое, все ломалось, взрывалось, текло, источало ненужный свет, вспыхивало, гасло, загоралось. Сюжета у фильма не было. Сценария тоже. Лени понимала: она снимает то, что завтра перестанет быть. Навсегда. Она была умненькая, черная шляпка с вуалькой: она прекрасно знала наци, она догадывалась, что, исчезая, они будут стирать память о себе и своих деяниях с лица земли. С лица старухи Европы. Поэтому Лени торопилась. Спешила. Камера сломалась? Наплевать. Тащите другую. Софит перегорел? К черту! Бегите несите два запасных! Она экипировалась так, будто бы ехала снимать фильм не про Аушвиц, а новую версию "Унесенных ветром". Она знала, есть сегодня, и завтра не будет.
Даже для нее, любимицы наци, может не прийти завтра; и об этом тоже надо помнить.
Умная шляпка знала гораздо больше того, что могла уместиться в легкомысленной белокурой головке под ней, под ее черным атласом и коричневым фетром. Лени Рифеншталь могла обмануть зрителей, но она не хотела обманывать себя. Это был ее шанс остаться в истории, а значит, остаться в живых. "Все забудут, - шептала она себе, показывая оператору на нужный план и щелкая пальцами: вперед, снимай! - все сожгут и развеют прах по ветру. Одно останется: наше искусство, и в нем мы оставляем мир, как он есть".
Начальство лагеря пыталось помешать ей делать не бутафорские, а истинные и страшные съемки в бараках - она растягивала яркие губы в зазывной улыбке: что вы, уважаемый герр Хесс, мне сам Фюрер разрешил! И они не смели требовать у нее нужной бумаги, всевластной индульгенции: слишком уверенно звенел тонкий голосок, слишком насмешливо, победно глядели небесные глаза из-под черного гриба шляпки. Тереза Дейм приходила, стояла рядом с оператором. Они снимали тощих женщин в бараках. Они снимали мужчин, стоявших, дрожа, на перекличке в полосатых робах. Они снимали поганые дыры в лагерных туалетах. Они снимали бесстрастных солдат на дозорных вышках. Они снимали в операционной, где Менгеле, стаскивая с себя над раскромсанным голодным телом хирургические перчатки и швыряя холодную резину об стену, непотребно ругался и жадно курил.
