Хедда хлопала ресницами. На ее лице отражалось искреннее изумление. Она округлила ротик, будто хотела воскликнуть: "О!" И развела руками. И улыбнулась.
Мы все захлопали в ладоши искусству доктора.
Все? Не все. Все захлопали, а я нет.
Я не могла. У меня онемели руки. И все внутри похолодело.
Я чувствовала холодную маму и холод внутри себя. Вцепилась себе в локти. Коленки подскакивали к подбородку. Я ссутулилась на кровати. Мама села на кровать рядом со мной. Она очень прямо держала спину. Она задрала вверх подбородок.
Она не смотрела на меня. Смотрела мимо меня.
А ее рука легла мне на спину, и прожгла меня морозом до кости, до хребта.
Другая мамина рука лежала у нее на коленях. И сжимала кошелечек с косметикой.
Наша мама всегда красиво подкрашивалась, мазала лицо кремами, и поэтому лицо у нее было всегда гладкое и молодое.
Наша мама молодая, красивая, душистая, родная, лучше всех на свете.
Отчего так замерзла она?
А может, это не мама. А кто-то, кто ею лишь притворяется.
От этой мысли мне стало очень плохо, меня затошнило, и я опять прижала руку ко рту.
А доктор Штумпфеггер уже сделал укол Хольде. Хольда сама смело протянула ему голую руку: пожалуйста! Мне не жалко!
- Большое спасибо, - прошептал доктор, ловко выдергивая иголку из кожи.
Он дал Хольде вымоченную в спирте ватку, и Хольда, смеясь, прижимала ватку к месту укола, а потом отнимала и всем нам показывала: глядите, никакой крови нет! И не больно!
- Ну ведь не больно? - ледяным голосом сказала мама, когда доктор делал укол Хельмуту.
Брат помотал головой. Растянул губы в улыбке.
И я поняла: все враки, ему больно, но каждый это скрывает, каждый не хочет ударить в грязь лицом!
Вруны. Все вруны. Все обманщики.
И наша мама тоже. Наша мама.
"Наша мама врет", - повторяла я себе с ужасом, а в это время руку для укола подставила сначала Хильда, потом малютка Хайди. Мама зажала Хайди между своих колен, и Хайди вскрикнула:
- Мама, у тебя коленки холодные! Ай!
Доктор, продолжая улыбаться, как Щелкунчик, сделал малышке Хайди, нашей самой маленькой, укол -- и в шутку легонько ударил ее пальцем по носу: ай, смелая девочка! Хайди подула на свою кожицу. Исподлобья глянула на доктора.
- А ведь немножко больно, - задумчиво сказала она.
Я хотела убежать. Было уже поздно. Зачем я ждала! Надо было вставать и бежать, пробираться через все их колени, юбки, штанишки, туфли, сапоги. И куда бы я убежала? Это же бункер. Мы все заперты здесь. Наверху идет война. Там убивают. А мы здесь живем.
- Мама! Не надо, - сказала я.
Мамино лицо скривила никогда не виданная нами усмешка. Это было не мамино лицо. Так скалились ведьмы на рисунках в книжке "Сказки братьев Гримм".
Я вскочила с кровати.
- Надо, - жестко сказала мама и схватила меня за локоть, и заставила сесть. - Надо. Это не больно.
Я выворачивала локоть. Плакала. Я крикнула:
- Не надо! Не надо! Пожалуйста! Не надо!
Я все поняла, что они хотят с нами сделать. Что уже сделали. Мама и доктор. Доктор и мама.
Я била маму кулаками. Шлепала ладонями по ее красивой прическе, и ее шиньон растрепался, и русая, с легкой рыжиной, прядь повисла вдоль бледной щеки. Доктор Штумпфеггер сжал зубы. На его скулах вздулись и катались под кожей желваки. Он поправил себе очки указательным пальцем. У него на носу блестели капли пота.
- Хельга! - крикнула мама. - Прекрати!
И она залепила мне пощечину. Со всего размаху.
- Хельмут! Помоги! Подержи ее!
Бац! Моя щека горела. В голове загудело. Я на миг ослепла. Ничего не видела от слез. Слезы заволокли мне весь мир. От мира остались лишь одни слезы. Только слезы.
И они все никак не вытекали из глаз.
Слепые слезы. Слезы вместо глаз.
Меня держали за руки мама и брат. Доктор делал мне укол. Мне было очень больно, но это было уже все равно. Я знала, что это за укол. А они, все они, мой брат и сестры, еще не знали. Никто не знал. Только я.
- Вот видишь, - сказала мама, и ее голос хлестнул меня мокрой ледяной веревкой, - и ничего нет страшного. Ничего.
Я проглотила соленый ком, мои глаза выкатились на кружево платьица двумя громадными слезами, и я снова стала видеть всех.
- Витамины очень полезные! Вы сейчас, после укола, должны лечь и постараться заснуть! Немножко поспать! Набраться сил! Вы живете в бункере, - голос мамы таял, истончался, исчезал вдали, - здесь нет никакого... свежего... воздуха... и вы...
Дальше я уже ничего не слышала. Я странно, легко и прекрасно, выскользнула из своего сонного, тяжелого тела и взмыла над нарами, над простынями, взлетела высоко, под потолок, под ярко горящий плафон. Оттуда, сверху, я видела, как наша мама вытирает себе лицо ладонями, будто умывается. Я слышала глухой тусклый голос доктора Штумпфеггера:
- Сейчас они уснут.
Я слышала голос мамы:
- Да они уже спят. Сколько они еще проспят?
- Примерно час.
- Тогда надо торопиться.
