Помолчали. Солнце взбегало в зенит все быстрее, катилось золотым колесом калачакры. Младенец на коленях у старухи жмурился, защищал глаза от стреляющих в зрачки лучей. Захныкал. Тибетка ловко и быстро перевернула мальчика на живот. Он опустил ручонки, пытался достать кончиками пальцев близкую и далекую землю.
Монах и старуха скользили равнодушными, спокойными глазами по далеким снежным горам. Колокол бил и бил, не переставая. Яркие желтые, синие, алые, оранжевые флажки на леске метались под ветром, вспыхивали, дрожали живыми огнями.
Монах терпеливо, вдумчиво поглядел на женщину и сказал, разделяя слова:
- Слышишь колокол? Грядущий век будет страшный век: будет конец мира.
Старая тибетка минуту обдумывала, что на это ответить.
Потом улыбнулась, и опять обнажились беззубые, младенческие десны.
Она ничего не сказала.
Раскутала платье, расстегнув костяную пуговицу на груди, и дала ребенку, чтобы он поигрался и позабавился, высохшую, коричневую грудь цвета камня и земли.
Дети стояли вокруг трех странных людей.
Дети сбивались в кучу, и разбредались, и шли хороводом вокруг трех; глядели на них во все глаза. Самые маленькие от изумленья пальцы сосали, засовывали в рот, и широко раскрытые глаза наполнялись тихим светом. Кто постарше, хмурился, пытаясь догадаться, что происходит.
Дети шли-шли хороводом и останавливались, и крепко вцеплялись в руки друг друга. Громко вздыхали. Беззвучно шептали. Что? Сами не понимали. Смотрели, смотрели.
Из всех чувств остались только глаза, и даже речь исчезла, и уже ничего не значила.
А трое, вокруг кого дети ходили, как привязанные, молчали, не говорили ничего.
И не двигались. Застыли.
Женщина сидела прямо, чуть выгнув спину. Белое холщовое платье струилось до полу. Длинные рукава, тяжелые складки. Перед ней на коленях стояли двое.
Два солдата.
Один каску держал в руках. Шею вытянул. Так слезно, пронзительно на женщину глядел - светлые глаза кипятком закипали.
Другой каску не снял. А голову склонил и на колени женщине опустил. Щекой к теплому колену прижался. Лицо в сторону повернуто. Глаза закрыты. По грязной, в мазуте и порохе, щеке текут прозрачные, драгоценные капли.
Из-под каски - белая, сивая прядь.
И тот, гололобый, тоже беленький, русый.
Голову чуть повернул. Мальчик какой! Чуть постарше детей, хороводом ходящих.
Женщина медленно подняла руки. Подняла обе руки над головами солдат.
И тот, без каски, тихо положил железную бесполезную, исцарапанную пулями миску на землю, у стоп бессловесно сидящей, и положил ей голову на другое колено.
И тот, что в каске, каску снял и тоже пустым котелком на землю положил.
Так стояли на коленях, головы на колени молчащей опустив.
И вдруг ветер. Шевеленье сизого, голубиного воздуха. Опахнуло лица детей, хороводы водящих. Дети зажмурились, опять открыли глаза. Чистые, ясные глаза. Глядели.
Дети в свои огромные, чистые глаза обратились, в них перелились.
Глядела многоглазая земная душа на странную недвижную троицу.
Медленно, медленно опустила женщина руки. Белые нежные волосы заструились с затылка вдоль щек и шеи. Упали метелью вниз. Ладони коснулись светлых, светящихся затылков солдат. Ладони гладили, пальцы ласкали и целовали.
А лицо, лицо поднималось над склоненными головами братьев, лицо летело вперед, и еще накатила волна теплого, а потом вдруг ледяного и жгучего воздуха, и дети повели глазами, и заглянули женщине за спину, и увидели крылья.
Тяжелые. Неповоротливые. Спокойно сложенные. Как две ладони, сложенные в молитве.
Один самый смелый мальчик шагнул. Протянул руку. Растопыренные пальчики хотели коснуться серого пламени крыла. Рука утонула в дрожащих перьях, как в густом тумане.
Мальчонка отдернул руку и схватился за руку девочки из хоровода. Крепко, больно сжал ее.
Головы солдат лежали на коленях у ангела, и ангел улыбался, и текли слезы, как горькая водка победы, по лицам парней.
И снова тихо, тихо пошли вокруг ангела и двух солдат нежным хороводом дети. Тела их, ноги, руки, белые фартучки и ремешки штанишек таяли, расплывались в налетающем с неба тумане. И все они, дети, на лицо разные были; и все они были похожи. Вздернутые носы. Круглые глаза. На носах веснушки. На скулах румянец. У них у всех были один папа и одна мама.
Мальчик, крайний в хороводе, повернулся к девочке, наблюдавшей за ним с другой стороны тумана, и, разлепив губы, тихо и внятно сказал:
- Что таращишься, живая? Мы все нерожденные. У нас был папа и была мама, очень красивые. Моему папе поклонялся весь народ. Моя мама снималась в кино. Потом началась большая война, и мама все плакала перед зеркалом и просила у нас прощенья. За то, что убила нас. А потом утирала слезы платочком с кружевами, смеялась и говорила: вам легче на небесах, вы не страдаете, как мы. Мы и правда не страдаем, водим хороводы. Видела, какой ангел красивый? Сможешь его нарисовать?
ОГЛАВЛЕНИЕ
Глава первая. БУМАЖНЫЕ КРЫЛЬЯ
Глава вторая. ЗОЛОТО И МЕДЬ
Глава третья. ЖИВОТ НЕЖНЕЕ НОЧИ
Военная симфония. Allegro con fuoco
Глава четвертая. ТУМБАЛАЛАЙКА
