- Не хочу. Я объелась.
- Доедай, - грозно нависла над белоснежной скатертью тень носа Готфрида, - отец трудится в поте лица, чтобы раздобыть семье пропитание, а ты смеешь...
Клара уткнулась в тарелку, грызла курицу, давясь, шмыгая, хрюкая. Слезы капали. Рыжие космы топорщились. За окном, в чистой и светлой синеве высокого неба, плыли торжественные, пухлые белые облака. Они вытягивались вверх, как органные трубы. Безмолвное небо пело, но люди за обедом, сидящие внутри каменной коробки, не слышали его чистых и нежных мелодий.
И совсем уж невозможно было представить себе, что где-то рядом, в полях и лугах, а может, за городской стеной, дымят трубы, чернеют плоские крыши, искрится болью и страхом колючая проволока, плачут в бараках голодные люди, потому что их сегодня вечером расстреляют, а может, сначала удушат в газовой камере, похожей на баню, выложенную белым кафелем, а потом сожгут в широкой вместительной, как автобус, печи, и все вместе это называется емким и жестким словом "концлагерь".
Об этом не пишут в немецких газетах. Об этом не говорят по немецкому радио.
И в немецких киножурналах не показывают это.
Это передается из уст в уста. Об этом шепчут, плача. Над этим смеются открыто, белозубо: "Так им и надо, евреям проклятым!" То, что в лагерях гибнет несметное количество чистокровных немцев, предпочитают не обсуждать. Это недостойно обсуждения. Тем более - осуждения.
Человек по кличке "Фюрер" всегда прав.
Он прав прежде всего потому, что у него власть.
Прав тот, кто властвует. Владычит.
Прав властелин.
Конунг, вождь, глава рода. Адольф Гитлер - глава немецкого рода. Может, он возродит Германию. Хилую, несчастную. Почти погибшую. Полудохлую.
Это хорошо, что Генрих вступил в его новую партию. В партию главы государства.
- Генрих, ты что-то бледненький. Завтра пойду с тобой в больницу, проверим кровь! Может, у тебя анемия!
- Мама, оставь эти глупости. Я здоров как бык!
- Как овцебык, - хрюкает в тарелку Вилли и, ссутулившись, беззвучно хохочет. Тарелка Вилли пуста. Он жадно, громко хлюпая, пьет светло-розовый жидкий кисель из стакана. Стакан с золотым ободочком, как все тарелки, как супница и чайные чашки. Чай семейство будет пить вечером. Сегодня на третье кисель, вишневый сок и яблочный штрудель.
Клара облизывает пальцы. Она съела кусок штруделя. Мать бьет ее по рукам сложенной салфеткой.
- Клерхен! Это плохой тон! Ты не собака и не кошка, чтобы себя облизывать!
Клара вскакивает, брякнув стулом об пол.
- Спасибо, мама!
Книксен.
- Отца благодари!
- Спасибо, папа!
Книксен.
Клара убежала, вильнув задом, тряхнув клетчатой плиссированной юбкой. Белый воротничок платья мигнул в полумраке за дверью. Потом опять осторожно вошла, вздыхая. Вилли выскреб столовой ложкой из стакана остатки киселя. Генрих зло выплеснул в рот остатки сока. Красное кровавое пятно на его рубахе все расползалось, увеличивалось.
"Будто в него выстрелили. Расстреляли", - рассеянно подумал Гюнтер. Медленно, смакуя, жевал сладкий, с корицей, штрудель.
Готфрид положил на скатерть вилку. На его тарелке мирно и скорбно лежали тщательно обсосанные куриные косточки. Ему досталась грудка.
Он клюнул острым носом пропитанный запахами вкусной еды воздух.
- Генрих, - сказал отец гнусаво. - Довольно тереть бедную рубаху. Лизхен отстирает. Знаешь, я знаю, что ты и Лизхен...
- Это вранье, - быстро сказал Генрих.
И засмеялся.
И вытер рот салфеткой.
На салфетке отпечатались жирные пятна. Гюнтер глядел на пятна. Салфетка, слишком белая, быстро пропиталась жиром с губ Генриха. Рядом с салфеткой, на столе, лежала газета. Гюнтер скользил глазами по заголовку: "АДОЛЬФ ГИТЛЕР ОБЕЩАЕТ В БЛИЖАЙШЕЕ ВРЕМЯ НАЛАДИТЬ РАБОТУ ЗАВОДОВ КРУППА ТАК, ЧТО ОНИ СТАНУТ ЛУЧШИМИ В ЕВРОПЕ! ВСЕ БУДУТ ЗАВИДОВАТЬ ГЕРМАНИИ!"
Готфрид проследил за взглядом Гюнтера. Взял газету. Развернул, хрустя. Запахло типографской краской, терпкой свежестью бумаги. Гюнтер видел, как зрачки отца дергаются, вылавливают из вереницы букв нужные, единственные смыслы.
- Изольда, - Готфрид поднял лицо к жене, - оказывается, мы скоро выйдем на первое место по производству масла! Наше сливочное масло...
- Ура немецким коровам! - сказал Вилли и показал в жесткой улыбке зубы.
- Вилли, у тебя в зубах курица, - Клара бросила ему зубочистку, и Вилли ловко, как в цирке, поймал ее и засмеялся. Все веснушки на его лице разом запрыгали, задвигались.
