Мы с Кутей забрели в болото. Ноги стали вязнуть. Я почувствовала: если зайдем еще дальше - нам не выбраться! "Кутька, назад", - шепнула я ему. Мы легли на животы и медленно, медленно поползли прочь от болота, на твердую сушу.
Нам очень хотелось есть. Просто ужасно. Животы подвело! Я скомандовала: "Кутька, если ягоду где увидишь - рви!"
Мы пробирались по лесу, шли, сами не зная, куда идем, и по дороге срывали ягоды: голубику и бруснику, землянику и костянику. Чудом мы не рвали страшную волчью ягоду. Но в нас проснулось странное, звериное чутье.
Сквозь стволы сосен показалась дорога. Мы вышли на дорогу и пошли по ней.
Шли долго. Опять вышли к железнодорожным рельсам. Мимо нас, очень медленно, по рельсам шел товарный поезд. Он остановился, и мы с Кутей успели запрыгнуть в телячий вагон. Там не было ни коров, ни телят, он был пустой, валялось много сена и пахло навозом. Мы сели на сено, обняли друг друга, хотели заплакать, а слез больше не было.
Куда шел этот товарняк? Мы не знали. Мы уснули обнявшись, сидя.
Сколько мы спали, не помню. Проснулись оттого, что поезд дернулся и встал. Я выглянула в проем, где на гвозде моталась отодранная доска. Перрон, поезда стоят, фонари горят. И надпись вижу на здании: "МОСКОВСКИЙ ВОКЗАЛ". И солдаты к нашему товарняку идут, и в вагоны заглядывают, и винтовки у них наперевес. Один солдат кричит во все горло: "Эй! Стойте! Дети тут! Двое!"
Другой солдат подходит и цедит сквозь зубы: "Да их сразу в детдом надо!"
А я кричу солдатам: "Не надо нас в детдом, мы здесь живем, мы ленинградцы, мы на Шпалерной, у нас дома телефон есть, я помню наизусть, позвоните маме!"
Солдаты на меня смотрят, на Кутю, а мы оба грязные и в крови.
Завели нас в вокзал. Один солдат нас сторожил, другой пошел звонить нам домой. Возвращается, лицо удивленное такое: "И правда, детки со Шпалерной! У них там мамка чуть с ума не сошла!"
