Надо "казать, что все г;то не представляло собой исключительно творчества одного Корнилова. Сходные ели подобные предложения ранее высказывали и другие генералы, в том числе М. Алексеев и А. Брусилов. Но «корниловская программа» — программа милитаризации всей страны — была, пожалуй, наиболее систематизированной и последовательной. Ясно, что ее осуществление предполагало решительное устранение всех революционных и демократических организаций, возникших в результате свержения царизма и дальнейших завоеваний революции. Ясно также, что, открыто выступая с такой программой, Корнилов решительно выходил за рамки своей военной, стратегической компетенции (очерченной его статусом Верховного главнокомандующего) и столь же решительно вторгался в «неположенную» ему политическую сферу. Словом, Корнилов формулировал не столько военную, сколько политическую программу.
Подробную разработку ее «военной части» он поручил ставочиым генералам: начальнику штаба Ставки А. Лу-комскому и генерал-квартирмейстеру Плюгцик-Плющев-скому, а «гражданской» — «тыловым специалистам». Понятно, что эта «гражданская часть» должна была пройти прежде всего через руки управляющего военным министерством Б. Савинкова и «комиссарверха» М. Фи-лоненко, представлявших перед военными Временное правительство и его главу — Керенского. Соответствующий доклад был подготовлен в Ставке необычайно быстро, в какие-нибудь 2—3 дня. С ним Корнилов предполагал в начале августа выехать в Петроград для окончательной «утряски» и представления Временному правительству.
Выступление Кор ни лова со своей «военно-политической программой» не могло не встревожить министров, присутствовавших на совещании в Ставке, и, конечно, Керенского: фактически оно продолжало и поднимало па новую ступень ту «ультимативную линию», которую Корнилов повел по отношению к Временному правительству с момента своего пребывания на посту командующего Юго-Западным фронтом. От безапелляционного требования немедленного введения смертной казни на фронте и в тылу (в начале июля) через заносчивую декларацию о своей ответственности только перед собственной совестью (в середине июля) Корнилов теперь (в конце июля — начале августа) перешел к откровенно политическим претензиям общегосударственного характера, поскольку эти претензии предполагали резкую перемену правительственной политики. Керенский, по-видимому, все более утверждался в мысли, что «ультимативная линия» поведения Корнилова объясняется не только особенностями его «зарывчатого» характера, но что в ней имеется определенный политический расчет — на активизацию сил, стоявших правее правительства и уже смотревших на Верховного как на своего потенциального лидера, «вождя».
Нет сомнения, что за Корниловым и его окружением в Ставке с самого начала было установлено наблюдение. Главную роль должны были играть верный подручный Савинкова «комиссарверх» М. Филоненко и его небольшой штат, находившиеся в Ставке. Трудно сказать, удалось ли им действительно напасть на какой-то след заговорщиков, или настороженный, подозрительный Филоненко стал жертвой своей подозрительности. Так или иначе, в Петроград (к Савинкову, а через него, по-видимому, и к Керенскому) поступали не очень ясные, но тревожные сведения о каких-то секретных разговорах в Ставке и в офицерском «союзе», о малопонятных передвижениях войск в направлении к Могилеву, о подозрительном поведении начальника штаба А. Лукомского, начальника военных сообщений Ставки генерала Тих-менева и т. п.
Наконец, Савинков получил от Филоненко следующее зашифрованное сообщение, наверняка способное поразить читателя какой-то опереточностыо. «То, что Ваня, Федор, Генрих, Эрна, Жорж делали тогда с Запада теперь может быть в шатре с востока. Конь бледный близко, так мне кажется. Пожалуйста, исполните все то, что завтра утром вам передам». Очевидно, что Филоненко не нагромоздил бы эту словесную абракадабру, если бы она не являлась шифром, заранее согласованным с Савинковым. Названные лица — герои его романа «Конь бледный», и он должен был понять следующее: то, что эти «книжные лица» готовили для России «с Запада», т. е. революционный заговор и переворот, теперь другие, «ставочные» люди готовят для России с «востока в шатре», т. е. речь идет о противоположном, контрреволюционном заговоре в Ставке.
