У Скоропадского оставались штабы корпусов, дивизий и армий без солдат. В Киеве началось формирование добровольческих отрядов. Та самая булгаковская "Белая гвардия". Командование поначалу принял генерал от кавалерии Федор Артурович Келлер, уже пожилой, но боевой начальник, "первая шашка России". Участник трех войн, русско-турецкой, русско-японской и мировой. Творил чудеса, лично водил казаков в кавалерийские рубки. Был награжден орденами Св. Георгия 4-й и 3-й степени, Золотым Георгиевским оружием с бриллиантами. Для подчиненных был чуть ли не богом. Несмотря на немецкое происхождение, был русским в доску, до такой степени русским, что мог написать в официальном приказе: "Если не можешь пить рюмки — не пей, если можешь ведро — дуй ведро". Был убежденным монархистом, и после Февраля присягать Временному правительству отказался, сдав свой 3-й конный корпус Крымову. Жил в Харькове. По согласованию с Деникиным он собирался ехать в Псков, принять командование Северной армией, не имевшей авторитетных командиров. Но застрял в Киеве, застигнутый событиями. Гетман передал ему всю полноту власти на Украине. Но вскоре Келлер от поста отказался, поскольку в киевской неразберихе о какой-либо полноте власти говорить было смешно, а украинский совет министров подчиняться командующему не собирался.
К 20.11 фронт установился под Жулянами и Бояркой в 10–15 км от Киева. Командовал им генерал-лейтенант Долгоруков, а держали его такие «части», как Ольвиопольский гусарский полк (20 пеших офицеров), Кинбурнский драгунский полк (15 пеших офицеров), добровольческие отряды по 10–30 чел., наспех сколачиваемые и высылаемые на позиции. В снегах, на морозе, с одними винтовками — вся артиллерия была в разбежавшихся или изменивших сердюцких полках. Общая численность гетманской Белой гвардии не превышала 3 тыс. чел. Это и на фронт, и на поддержание порядка в городе.
Наложились и другие пагубные факторы. Как зачатки «регулярной» украинской армии создавались сверху, со штабов, так и в Белой гвардии в первую очередь раздулись штабы, совершенно не оправданные при ее малочисленности. В отличие от Дона и Кубани, в мирном Киеве собиралось то офицерство, которое искало тихий уголок, а отнюдь не подвиги, и куда больше здесь оказалось желающих правдами и неправдами улизнуть от фронта. И когда одни замерзали под Жулянами, другие продолжали браво сверкать золотом погон в ресторанах Крещатика. Да и толковое управление киевской Белой гвардией за короткое время ее существования так и не было налажено.
Келлер, а за ним Долгоруков объявили, что их войска входят в состав Добровольческой армии Деникина и признают его верховное командование. Правда, сам Деникин об этом даже не подозревал и узнал лишь постфактум, когда от новых подчиненных мало что осталось. Правительство гетмана пыталось теперь установить контакт с державами Антанты, представители которых находились в Яссах. Переговоры вроде бы начались успешно. Союзники обещали поддержать гетмана, в Киев должен был приехать французский консул Энно. Командующий войсками в Румынии генерал Бертелло обещал, что к 3 декабря в Одессе и Жмеринке сосредоточится дивизия союзников, к 10-му прибудут еще 2 дивизии, а к середине декабря — еще 2–3… Вот тут-то и выявилась разница между немецким авторитаризмом и парламентской демократией. Если немцы говорили «нет», это было «нет». Но если говорили «да», то следовала команда, выполнявшаяся четко и в поставленные сроки. В отношениях же с Антантой обещания еще ничего не значили. Все вопросы предстояло утрясать в правительстве, в парламенте, на решения влияли мнения тех или иных партий, "политический момент".
И помощь Украине была отложена в долгий ящик. Правда, союзники потребовали от побежденной Германии временно задержать здесь ее войска для поддержания порядка. Но оккупационные войска уже стали неуправляемыми. 28.11 немецкий «Зольдатенрат» (солдатский совет) заключил с Директорией перемирие, согласно которому войска гетмана отводились с позиций в Киев, а петлюровцы — на 30 км от Киева. Такое перемирие заключалось даже без ведома гетмана и Долгорукова, да и оно не соблюдалось, выразившись в одном — немцы бросили охрану города. Целые части отдавали повстанцам оружие, а Петлюра за это подавал им эшелоны для отправки на родину.
