Стихийная партизанщина поддерживалась со всех сторон. Через фронт, по горным уральским тропам во множестве забрасывались коммунистические эмиссары с громадными суммами «николаевских» денег, которые сибирский мужик считал более надежными, чем «сибирские», исправно штампуемых на Монетном дворе. Но еще больше вреда нанесли эсеры. Они сильно обиделись на Колчака за свержение «демократической» Директории. Обиделись на арест Комитета членов Учредительного собрания, созданного на основе Самарской «учредилки» и разлагавшего армию социалистической пропагандой. А когда в декабре при подавлении большевистского восстания в Омске разъяренные офицеры с казаками сгоряча застрелили нескольких ненавистных им учредиловцев, Колчак стал для этой партии персональным врагом. Эсеры имели среди сибирского крестьянства очень сильное влияние, куда сильнее коммунистов.
К лету 19-го партия эсеров раскололась на два течения. Одно, совсем ошалевшее в партийной слепоте, призывало забыть разногласия с большевиками они, мол, хотя и «заблуждаются», но свои, революционеры. И выступить с ними единым фронтом против "генеральской реакции". 9-й съезд партии, происходивший в Москве в конце июля, постановил:
"…Прекратить в данный момент вооруженную борьбу против большевистской власти и заменить ее обычной политической борьбой, перенеся центр своей борьбы на территорию Колчака, Деникина и др., подрывая их дело изнутри и борясь в передовых рядах восставшего против политической и социальной реставрации народа всеми теми методами, которые партия применяла против самодержавия".
Другое течение, возглавляемое заграничными комитетами — Керенским, высланными лидерами Директории Авксеньевым и др., - продолжало считать главным врагом большевиков. Но… после побед Деникина на юге они сочли, что дни Совдепии сочтены, поэтому пора начинать борьбу за власть, чтобы к моменту победы она не осталась в руках «генералов». Из-за границы тоже поехали эмиссары, в основном — через распахнутые двери Владивостока и Харбина, в Сибирь. А большевики играли на этом. Они даже придумали хитрое наказание высылать провинившихся эсеро-меньшевистских деятелей через фронт, в «Колчаковию», подбрасывая туда горючий материал (для «буржуев» такая мера не применялась, для них были пули ЧК).
Развитию партизанщины способствовали и недочеты местной администрации. Провинциальная администрация в Сибири и при царе-то была не на высоте, а за время революции полностью разрушилась. Ее восстановление было сложнейшей задачей, оказавшейся непосильной для Колчака. Даже в центральном, Омском правительстве не хватало толковых деятелей, что уж говорить о «глубинке»? Все лучшее было на фронте, а в тылу — все оставшееся. В местную администрацию попадали люди случайные и неопытные, делающие ошибку за ошибкой. Или слишком «опытные», из старой, прожженной бюрократии, рвущиеся на "теплые местечки", где могли поживиться взятками и поборами. Оптимисты — чтобы вознаградить себя за потери революционных лет. Пессимисты — чтобы успеть побольше нахапать, пока есть возможность. Боролся ли с этим Колчак? Да, боролся. Рассылались уполномоченные, ревизоры и контролеры. Нерадивые и проштрафившиеся чиновники снимались, отдавались под суд. Но это была капля в море. Львиную долю сил поглощал фронт, а слабые руки гражданского Омского правительства до глубинки не дотягивались. Большинство злоупотреблений оставались безнаказанными. Да и там, где снимали, судили, сажали администраторов, их некем было заменить. На их места приходили такие же. Получалось, что Колчак принес крестьянину одни напасти — налоги, мобилизацию, жутко приблизил войну, которой никогда не знала Сибирь, а взамен не дал ни спокойствия, ни законности, ни порядка. Правда, он отдавал все силы, чтобы спасти этого крестьянина от гораздо большей напасти, надвигающейся с запада, а для восстановления законности и порядка требовалось время, но деревня этого в расчет не принимала. Вывод напрашивался сам собой, тот вывод, к которому тоже приучили годы революции, — "долой Колчака!"
Впрочем, стоит к этому добавить очень четкую оценку причин партизанщины, данную одним из очевидцев событий, томским профессором А. Левинсоном:
"Что подняло их с пиками в руках против режима, утвердившего их собственные права? Отчасти бесчинства атаманов, поборы, побои, беспорядок и хищничество, чинимые самовольно местной воинской властью. Но лишь отчасти. Порядок колчаковской администрации, ее слабость в центре и бессилие на огромной периферии повредили ей меньше, чем ее добродетели, заключенное в ней организующее начало. Мятежная вольница тайги восстала против порядка, против порядка как такового".
