Статую независимости, которую они называли «Оксана» было едва видно из-за дыма покрышек, слева — вяло коптил сгоревший дотла Дом профсоюзов (как потом установили, пожар начался на шестом, где была вся бухгалтерия), голос Майдана Евгений Нищук выступал в бронежилете, потому что раненые были уже и у отеля Казацкий. По Институтской, с Национального банка и Кабмина — били снайперы. Беркутня, чёрная масса карателей — ощетинившись щитами отступала, их прикрывали стрелки. Следом за ними шла толпа. Молодые, лет по двадцать, двадцать пять пацаны с фанерными щитами — едва не рыча, отвоёвывали у беркутни свой город, метр за метром. И — падали под пулями снайперов.
Его вёл, поддерживая под руку, пацан из его сотни. Белорусско-украинской сотни Майдана. У него были обожжены глаза, и он даже не видел, кто это, плохо понимал, куда его ведут. Рука — висела плетью…
В холле гостиницы Украина было тепло, сладко тепло, оглушающе тепло. Не вслушиваясь в шум, он опустился у какой-то колонны, прислонившись к ней и закрыв глаза.
— Сейчас… зараз… медиков.
Медиков. Какие к черту медики.
Пацан побежал за допомогой своему сотнику, а он упёрся, чтобы усесться получше и наконец отдохнуть, рука нащупала что-то тёплое, утробно тёплое. Он пощупал половик, потом — не веря своим глазам, посмотрел на руку.
Половик был весь в крови…
А через несколько дней, уже выздоравливая в палатке — он узнал, что Россия аннексировала Крым. Началась война.
И это была уже его — война.
— Майор…
Он остановился. Это был подполковник Никитчук, комендант лагеря.
— Там трёх сепаров актировали. Как дежурство сдадите — вывезите и закопайте. Потом можете отдыхать.
— Есть.
Актировали — это может значить все что угодно. Могли расстрелять, могло не выдержать сердце на допросе или в камере, мог забить до смерти озверевший следователь или конвоиры. Мог и покончить с собой. Актировали — значит, тремя сепарами меньше. Надо вывезти за территорию и закопать.
— «Таблетку» возьмите, её сегодня с ремонта волонтёры пригнали. Скажете, я разрешил.
— Есть.
— В городе не задерживаться.
Впрочем, последнее комендант сказал больше для порядка. Знал, что этот, с Майдана — не нажрётся и водки не привезёт. Идейный.
Прошло два года с тех пор, как началась война. Прямо с Майдана — они отправились на фронт, защищать Украину. За это время — он многое повидал: и ранен был, и в котле побывал. И уцелел при прорыве из Дебальцево. Когда начали ликвидировать добробаты — их батальон приписали Нацгвардии.
Потом — началось перемирие, их отвели в тыл. В Краматорск — где в одном из цехов сделали секретный центр дознания для сепаров. Просто так сюда не попадали — здесь были наёмники, террористы, остатки разбитых диверсионных групп. Он сам ездил на реализации информации, полученной от сепаров, из одного дома из подвала они достали тротиловые шашки — больше ста килограмм. Шахтёрский край, тут этого добра полно. Есть и многое другое — например, недалёко от Донецка работала школа олимпийского резерва по биатлону, многие её выпускники — сейчас у сепаров снайперы…
Некоторые — тоже здесь сидят.
Он зашёл в караулку, довёл до пацанов полученное задание. Никто особо не отреагировал — подумаешь, дохлых сепаров закопать. На дежурство заступали на сутки и сейчас все устали…
Сдав смену — они взяли «таблетку» и подогнали её неприметной двери. Открыли задние дверцы. Им туда скинули три больших мещка.
— Э!
…
— В мешках не закапывайте, верните мешки!
Он, молча сел за руль…
Проехав ночным почти Краматорском — они выехали за город, в нужном месте свернули с дороги. Иногда они копали яму, а иногда, когда времени не было или лень было — тупо сваливали в шурф.
Сейчас — времени не было. Хотелось вернуться обратно, выжрать бутылку и упасть спать. Тупо — спать.
— Можно…
Когда они сваливали трупы на землю, один от удара очнулся, застонал — и Панас выругавшись, достал пистолет. А дядько Тарас, амнистированный весной четырнадцатого уголовник, опытный, кряжистый, с перстнями на пальцах, придержал его за руку, со словами
— Но, дурень! Возьми монтировку, пистолет след оставляет…
Панас, самый молодой, явно рисуясь — взял монтировку, пошёл к телам. Наклонился над тем, что ещё издавало звуки.
Хрясь!
Ещё раз
Хрясь!
— Ну, вот, и слава Украине! — сказал Кот
Дядько Тарас выругался
— Добить не могут… Давай, остальных проверим. Живыми закапывать… не дело.
Они пошли к трупам, дядько Тарас светил, а он проверял — живые или нет. Один был точно не живым, с развороченным затылком — значит, расстреляли. Он перевернул его на спину. А когда дядько Тарас посветил в окровавленное лицо исполненного — теперь уже до конца — он узнал… своего отца.
И больше он спать не мог — с диким криком
В тот день, в Краматорске, когда он закапывал отца, мёртвого — он перестал верить. Но осознание того, что должно делать, что надо сделать — пришло позже…
Матери — они развелись в девяностые — он так и не рассказал…
