Дойдя до соборной площади, я понял, что меня уже обнаружили. Тот самый автомобиль, который доставил меня в город из аэропорта, стоял на углу одной из боковых улочек, отходящих от площади: темный, без габаритов, но с работающим двигателем и запотевшими стеклами. Я решил притвориться, что не заметил его. Зашагал через площадь наискосок, направляясь в самый темный угол, туда, где можно было укрыться в тени собора. Машина не тронулась с места, дверцы не открылись. Из этого неизбежно следовал вывод, приведший меня в ярость: кто-то шел за мной, и я его не заметил. Я поднялся по лестнице, запорошенной девственно-белым снегом, и остановился перед бронзовыми барельефами на дверях собора, подавшись вперед, будто рассматриваю детали изображений. Тогда я действительно что-то услышал: шаги слева. И медленно пошел дальше, в противоположную сторону, к колокольне и алтарной части. Вдалеке, у основания центральной части собора, увенчанной куполом, показалась одинокая фигура. Огромность собора и размеры площади сильно уменьшали и отдаляли эту фигуру — эффект, хорошо заметный на гравюрах с изображениями древних руин. Я резко повернулся, и, словно это был не другой человек, а отражение в зеркале, фигура тоже дернулась, повторяя мое движение, а потом замерла в той же позе, что и я: склонившись, как будто рассматривая подножие колонны. Сунув руки в карманы куртки, Луке с превеликой осторожностью приближался ко мне, будто подбирался к зверю и опасался спугнуть его.
— Капитан, — произнес он, и в его голосе слышалось облегчение, почти преклонение, но также и нотки реванша. — Пройдемте со мной. Машина нас ждет.
Я посмотрел, куда он указывал, делая вид, что только сейчас заметил автомобиль. Пожал плечами, достал из кармана перчатки и медленно стал их натягивать. Моя тягучая покладистость немедленно развеяла его уверенность. Натягивая перчатки, обдергивая их, чтобы мягкая кожа лучше села по руке, я взглянул ему в глаза.
Двадцать четыре — двадцать пять, прикинул я, максимум двадцать шесть лет. Странно, но в голове вдруг пронеслась мысль: мне и самому было столько же, когда я убил Вальтера.
— Что вам приказано сделать со мной в случае, если я откажусь последовать за вами? — спросил я его.
Раньше, чем он успел мне ответить — губы его уже шевелились, но голос запаздывал, — я решительным шагом пошел от него прочь, поскольку на ответ не рассчитывал. Когда мы приблизились, фары вспыхнули — внезапно, словно проснувшись; глухое ворчанье мотора усилилось. Я шагал вперед, не оглядываясь на Луке, который шел за мной с видом усталой преданности, поскребывая подбородок и шлепая по слякоти и снегу, желтому в свете фар.
В машине, рядом с водителем, сидел еще один человек: корпулентный и широкоплечий, в шляпе, сдвинутой на затылок, в пальто, в котором ему явно было неуютно. Ни он, ни водитель не обернулись, когда мы сели в машину, устроившись на заднем сиденье с некоторой неловкостью, словно два незнакомца, возвращавшиеся с похорон. Но в зеркале заднего вида я поймал вопросительные взгляды и не поручился бы, что за рулем был тот же человек, который забирал меня из аэропорта. В прежние времена ничего подобного со мной не случалось.
Я смотрел на любое лицо в течение пары секунд — и спустя год мог мгновенно узнать его и совершенно точно вспомнить, где и при каких обстоятельствах его видел. Теперь же лица и места менялись в моем воображении каждую минуту, словно увлекаемые течением, а память порой являла собой неустойчивую систему отраженных друг в друге зеркал.
Я наблюдал, как в снежных хлопьях исчезают улицы и сумеречные кварталы города. Фасады церквей, заснеженные площади со скульптурами и фонтанами, витрины магазинов с заледеневшими манекенами, сигнальные огни ночи. Время от времени я протирал запотевшее стекло, чтобы познакомиться с городом. Я видел мост, по которому мы проехали, видел ограду набережной, затем автомобиль свернул влево и снова оказался в городских кварталах, проезжая по площадям, которые порой сильно напоминали уже знакомую мне соборную площадь. Мы катаемся по кругу, чтобы я потерял ориентацию и не понимал, куда направляемся? Воздух в салоне был густым, насыщенным горячим дыханием и запахами влажного сукна. Когда автомобиль остановился на красный сигнал светофора, в моем воображении нарисовалась картинка: я резко, одним движением, открываю дверцу и бросаюсь бежать. У меня есть привычка — просчитывать те потенциальные жизни, которые остаются в стороне после каждого неосуществленного действия. И сам я делился, незаметно множился, рождая различные образы самого себя: того, кто поднялся этой ночью на борт самолета, выполняющего обратный рейс в Милан; того, кому без труда удалось оторваться от преследования Луке; того, кто отправился в Мадрид; того, кто так и остался в Англии. Вокруг меня двигались тени будущего, ставшие прошлым, так и не воплотившись в жизнь.
