Пистолет оттягивал карман плаща, и тяжесть эта, как магнит, по-прежнему влечет меня к Андраде, вынуждая продолжить поиски. На момент выхода из магазина я вовсе не собирался вести преследование и именно поэтому, чтобы сэкономить время, даже не вернулся на вокзал за сумкой, однако я попросту забыл отделаться от пистолета до посадки в такси, и эта совершенно не объяснимая в рамках правил предосторожности оплошность в тот момент показалась мне непостижимо непоправимой, одной из мелких шалостей судьбы, которых ты, как правило, не замечаешь, но они — вместилище фатума, ампула с запечатанной в ней смертоносной субстанцией. Захотелось попросить таксиста остановиться, но я промолчал, и пистолет, фотокарточка и фальшивый паспорт Андраде продолжили колесить со мной по Мадриду.
Все вокруг было как будто подернуто дымкой, пеленой отчуждения и лихорадки, и я смотрел сквозь нее, оказавшись по другую сторону от городских огней и самого времени, словно все уже произошло и единственное, что мне еще оставалось, — плыть по течению и вспоминать. Вероятно, с ним, с Андраде, творилось то же самое, и именно по этой причине он и ушел из магазина за считаные минуты до моего там появления, вовсе не для того, чтобы скрыться или продлевать обман, а чтобы ночь текла предначертанным для нее курсом: моего движения по его следам и его обреченного, не имеющего будущего, одиночества. Глядя на одинокие фигуры мужчин, бредущих по тротуарам с поднятыми воротниками сильно поношенных пиджаков, останавливающихся под фонарями, где удобнее исследовать содержимое мусорных баков, я подумал, что любая из этих теней запросто может оказаться Андраде. Так он и бродит, скорее всего, и бродит часами — потерянный и все потерявший, зажимая подбородком лацканы пиджака в тщетной попытке согреться, опасаясь любого встречного в гражданской одежде и любой проезжающей машины. И остановить это бесконечное хождение по улицам ему никак нельзя, даже если он выглядит подозрительным: человек без документов и, наверное, без денег, небритый, с несомненной печатью жертвенности и честности на лице — той самой, что проступает и на фото, и пребудет на этом лице и после смерти.
Но чего я не знал, так это того, от кого он скрывается: от полиции или от меня? И испытывал потребность выяснить это, и вовсе не для них, не для тех, кто остался в Италии и ждет от меня телефонного звонка с шифровкой, докладом о свершившейся казни, но для себя самого, ради удовлетворения настоятельного стремления к воздаянию и состраданию, воздаянию за то, утрата чего была мне пока неведома, и состраданию к тому, с кем я пока еще не познакомился: возможно, к слабому одинокому человеку с фотокарточки или к раскаявшемуся в содеянном предателю, которому уда-лось-таки улизнуть из-под уже занесенного над ним меча возмездия, или к хладнокровному прохвосту, с равным успехом уходящему от любого преследователя, заметившему, как я подхожу к магазину, и теперь он может сам сидеть у меня на хвосте, в другом такси, в любом из тех автомобилей, чьи горящие фары светят сквозь заднее стекло, чьи фары желтыми стрелами пронзают ночь на проспектах этого города.
